← Назад к обзору

Вечер в клубе

Осколки искренности под ударами кожи

Особняк Ким Тэхёна утопал в тишине, которая с каждым днем становилась всё более осязаемой и тяжелой. Для Чонгука этот дом превратился в пространство, где время измерялось не часами, а интервалами между приходами хозяина. После инцидента с телефоном и последовавшего наказания в юноше что-то окончательно надломилось. Он стал еще тише, еще послушнее, превратившись в идеальную фарфоровую статуэтку, которая двигалась и говорила только по команде.

Тэхён наблюдал за ним со стороны, и внутри него росло странное, неопознанное раздражение. Он добился того, чего хотел: абсолютного подчинения. Чонгук больше не пытался бунтовать, не искал связей с внешним миром, он был безупречен. Но эта безупречность начала пугать самого Тэхёна. Взгляд омеги стал прозрачным, словно смотрящим сквозь стены, сквозь людей, сквозь саму жизнь.

Каждое воскресенье Тэхён лично отвозил его к матери. Это был единственный день, когда Чонгук проявлял признаки жизни. Сидя в машине, он нервно потирал запястья, а когда они подъезжали к уютному домику, его лицо преображалось.

– Мама! – восклицал он, вбегая в квартиру, и на его лице расцветала такая яркая, теплая улыбка, что Тэхён, наблюдавший за этим из дверного проема, чувствовал укол в самом сердце.

Там, с матерью, Чонгук смеялся. Он рассказывал ей забавные истории (полностью вымышленные) о своей учебе, он ел ее простую еду с аппетитом, которого никогда не выказывал за роскошным столом в особняке. Он светился изнутри, и этот свет был настолько ослепительным, что Тэхёну хотелось зажмуриться.

Но стоило им сесть обратно в машину, как свет гас. Мгновенно. Словно кто-то щелкнул выключателем. Чонгук снова опускал голову, его плечи поникали, а лицо принимало выражение смиренной скорби.

– Ты был очень весел с матерью, – заметил Тэхён в одно из таких воскресений, когда они возвращались домой.

– Она поправляется, Тэхён-ши. Это делает меня счастливым, – тихо ответил Чонгук, не глядя на альфу.

– А здесь? Разве здесь ты не счастлив? У тебя есть всё. Лучшая одежда, еда, безопасность. Почему ты здесь выглядишь так, будто я веду тебя на эшафот?

Чонгук промолчал, лишь плотнее сжал пальцы на коленях. Это молчание взбесило Тэхёна больше, чем если бы парень начал кричать.

Вернувшись в особняк, Тэхён не пошел в кабинет, как обычно. Он проследовал за Чонгуком в его комнату. Юноша начал снимать пальто, когда почувствовал за спиной тяжелое присутствие альфы.

– Повернись ко мне, – приказал Тэхён.

Чонгук послушно развернулся.

– Улыбнись, – вдруг сказал Тэхён.

Чонгук на мгновение замер, непонимающе хлопая ресницами.

– Простите?..

– Я сказал — улыбнись. Я хочу видеть ту же улыбку, которую ты даришь своей матери. Сейчас же.

Чонгук попытался. Он растянул губы, но это выглядело как болезненная гримаса. Его глаза остались холодными и полными затаенного ужаса.

– Это не улыбка, – Тэхён сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. – Это пародия. Почему ты не можешь улыбаться мне так же искренне? Я — тот, кто дает тебе всё это. Я — тот, благодаря кому твоя мать жива.

– Я благодарен вам, Тэхён-ши, – прошептал Чонгук, пятясь назад, пока не уперся спиной в шкаф. – Я очень благодарен.

– Мне не нужна твоя благодарность! – Тэхён сорвался на крик, и его голос эхом разнесся по комнате. – Мне нужна твоя радость. Я хочу видеть, что ты принадлежишь мне не только телом, но и душой. Улыбайся! Смейся!

– Я... я не могу, – из глаз Чонгука брызнули слезы. – Здесь... мне здесь не смешно, Тэхён-ши. Пожалуйста, не требуйте от меня невозможного.

Слова омеги стали последней каплей. Тэхёна захлестнула слепая, иррациональная ярость. Его злило, что он, обладая всей властью мира, не может купить одну простую эмоцию у этого мальчишки. Его злило, что какой-то Пак Чимин или больная женщина имеют доступ к тому, что закрыто для него.

Он резко потянулся к поясу и выдернул тяжелый кожаный ремень. Чонгук вскрикнул и закрыл лицо руками, сползая по стенке.

– Ты научишься улыбаться мне, Чонгук, – прошипел Тэхён, наматывая край ремня на кулак. – Если ты не понимаешь доброты, ты поймешь боль. Я выбью из тебя эту вечную скорбь.

– Пожалуйста, нет! – взмолился юноша. – Я буду стараться, я буду...

Свист ремня рассек воздух, и первый удар пришелся по плечу. Чонгук задохнулся от боли, сворачиваясь в клубок на полу.

– Улыбайся! – требовал Тэхён, нанося второй удар, теперь по спине. – Я хочу видеть радость на твоем лице, когда я вхожу в комнату!

– А-а-а! – Чонгук забился в конвульсиях, пытаясь защитить голову. – Как я могу... как я могу улыбаться, когда вы меня бьете?!

– Ты будешь делать это, потому что я так приказал! – Тэхён был вне себя. Каждый удар ремня был попыткой сокрушить ту невидимую стену, которую Чонгук воздвиг вокруг своего сердца. – Ты будешь счастлив в моем доме, даже если мне придется вырезать эту радость на твоей коже!

Удары посыпались градом. Тэхён не выбирал мест: спина, бедра, руки, которыми Чонгук пытался закрыться. Комната наполнилась звуками всхлипов и резкими хлопками кожи о кожу.

– Смейся! – Тэхён схватил его за волосы и приподнял, заставляя смотреть на себя. Лицо юноши было искажено страданием, по щекам бежали дорожки слез. – Смейся, черт тебя дери!

– Хе-хе... – Чонгук издал жуткий, надтреснутый звук, похожий на хрип умирающего. Его губы дрожали, пытаясь изобразить подобие улыбки. – Так... так хорошо, Тэхён-ши? Вам нравится?

Тэхён замер, глядя в глаза Чонгука. В них не было жизни. Там была только бездонная, черная пустота и безумие. Омега смотрел на него и продолжал издавать этот механический, сухой смех, пока из его разбитой губы текла тонкая струйка крови.

– Хватит... – выдохнул Тэхён, разжимая пальцы. Ремень выпал из его рук.

Чонгук упал на ковер, как тряпичная кукла. Он продолжал тихо хрипеть, его плечи содрогались, но это уже не был смех — это были судороги.

Тэхён смотрел на свои руки. Они дрожали. Он оглядел комнату: перевернутый стул, капли крови на светлом ворсе ковра и изломанное тело ребенка, которого он обещал защищать.

– Чонгук... – он попытался сделать шаг к нему, но юноша, заметив движение, в ужасе отпрянул, забиваясь под кровать, насколько это было возможно.

– Я улыбаюсь... посмотрите, я улыбаюсь... – шептал Чонгук, обнажая зубы в жутком оскале. – Только не бейте больше. Пожалуйста... я буду самым счастливым омегой в мире... только не ремнем...

Тэхён почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Он совершил нечто непоправимое. Он хотел искренности, а получил абсолютный, дистиллированный ужас. Он хотел сломать стену, а вместо этого похоронил под обломками всё человеческое, что еще оставалось в этом мальчике.

– Уходи, – прохрипел Тэхён, обращаясь к самому себе.

Он почти выбежал из комнаты, захлопнув дверь. В коридоре он прислонился лбом к холодной стене, пытаясь выровнять дыхание. В ушах всё еще стоял этот жуткий, фальшивый смех Чонгука.

«Что я наделал?» — эта мысль пульсировала в его голове.

Он всегда считал себя справедливым. Он думал, что покупка Чонгука — это спасение. Он думал, что правила и дисциплина помогут мальчику забыть ужасы «Асфоделя». Но сегодня он понял, что сам стал для Чонгука новым «Асфоделем», только более изысканным и жестоким. В клубе над ним издевались ради похоти, а здесь — ради обладания его душой.

Тэхён спустился в гостиную и налил себе полный стакан виски, выпивая его залпом. Алкоголь не принес облегчения. Перед глазами стоял образ Чимина — такого же подростка, который курил за кустами и смеялся вместе с Чонгуком. Чимин не платил за него, не лечил его мать, не дарил ему шелк. Он просто дал ему почувствовать себя живым.

А Тэхён... Тэхён дал ему золотую клетку и теперь требовал, чтобы птица пела от восторга, пока он вырывает ей перья.

Прошло несколько часов. Тэхён сидел в темноте, не включая свет. Он слышал, как в комнату Чонгука зашла горничная, как она тихо вскрикнула, увидев беспорядок, как вызывали врача. Он не пошел туда. Он не мог заставить себя снова увидеть тот оскал, который он сам вытребовал ударами ремня.

Позже к нему зашел доктор Пак.

– Господин Ким, я обработал раны, – голос беты был сухим и официальным. – Кожные покровы сильно повреждены, есть глубокие гематомы. Но больше меня беспокоит его психическое состояние.

– Что с ним? – Тэхён не поднимал головы.

– Он в состоянии глубокого шока. Он не разговаривает, только... улыбается. Всем, кто входит в комнату. Он отказывается закрывать рот, пока не уснет. Это защитная реакция психики на запредельную травму. Если вы продолжите в том же духе, вы его просто потеряете. Он либо сойдет с ума, либо наложит на себя руки.

– Я понял. Свободен.

Когда врач ушел, Тэхён встал и медленно поднялся на второй этаж. Он подошел к двери Чонгука и приоткрыл ее. В комнате горел ночник.

Чонгук лежал на боку, забинтованный, бледный. Его глаза были открыты и устремлены в одну точку. И даже во сне его губы были растянуты в этой жуткой, вымученной маске счастья.

Тэхён сел на край кровати. Чонгук не вздрогнул, не пошевелился. Он просто смотрел в пространство своей «счастливой» улыбкой.

– Прости меня, – прошептал Тэхён, и это слово впервые в его жизни прозвучало так тяжело и неуклюже.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел ладонью по волосам омеги. Чонгук не отстранился, но его зрачки расширились от ужаса.

– Тебе не нужно больше улыбаться, если ты этого не хочешь, – сказал Тэхён, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. – Слышишь? Плачь, кричи, ненавидь меня... только не делай этого больше.

Чонгук медленно перевел взгляд на него. Его губы дрогнули, и маска на мгновение соскользнула, обнажая безмерное горе.

– Вы... вы больше не будете бить? – прошептал он.

– Нет. Никогда.

Чонгук закрыл глаза, и из-под ресниц покатились крупные, тяжелые слезы. Его лицо наконец расслабилось, принимая свое истинное выражение — выражение глубоко несчастного, измученного ребенка.

– Я ненавижу это место, – выдохнул он, и это была самая искренняя вещь, которую Тэхён слышал от него за всё время.

– Я знаю, – Тэхён продолжал гладить его по голове, понимая, что его «справедливый мир» рухнул.

Он победил в бизнесе, он победил в судах, он подчинил себе сотни людей. Но он проиграл битву за сердце одного маленького омеги, потому что пытался взять силой то, что можно только заслужить.

Тэхён сидел у его кровати до самого рассвета, слушая его прерывистое дыхание. Он понимал, что теперь всё изменится. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь стать для Чонгука кем-то большим, чем тюремщиком, но он точно знал одно: он больше никогда не потребует от него фальшивой радости.

Потому что тихая, честная печаль Чонгука была в тысячу раз ценнее, чем любая улыбка, выбитая ремнем на шелковых простынях. И Тэхёну предстояло долгое, мучительное искупление за каждый удар, который он нанес, пытаясь присвоить себе чужую душу.

Утром, когда Чонгук забылся тяжелым сном без сновидений, Тэхён вышел из комнаты. Он вызвал своего секретаря.

– Найдите номер Пака Чимина, – распорядился он. – И передайте ему, что он может навещать Чонгука три раза в неделю. Без моего присутствия.

– Но, господин Ким... вы же сами запретили...

– Делайте, что сказано! – рявкнул Тэхён.

Он подошел к окну и посмотрел на сад. Он всё еще был владельцем этого дома, этого сада и этого омеги. Но сегодня он впервые почувствовал, что настоящая власть — это не способность заставить другого улыбаться от боли, а способность отпустить его руку, чтобы он мог дышать.

Чонгук еще долго будет вздрагивать от звука шагов и прятать глаза. Но в это утро, когда в его комнату впервые за долгое время разрешили войти другу, в золотой клетке появилась маленькая щель. И Тэхён, стоя в своем кабинете, надеялся, что когда-нибудь, через много лет, Чонгук улыбнется ему сам. Не потому, что боится ремня, а потому, что в этом сандаловом аду наконец-то наступила весна.

Но пока... пока на белой коже Чонгука расцветали алые цветы его «справедливости», напоминая обоим о том, как легко превратить спасение в самую изощренную пытку.