← Назад к обзору

Вечер в клубе

Стеклянный рай и пепел надежды

Воскресное утро всегда пахло для Чонгука свободой, пусть и ограниченной часовой стрелкой дорогих часов Тэхёна. Всю дорогу до маленькой квартиры матери он сидел на заднем сиденье лимузина, вцепившись пальцами в подол своего кашемирового пальто. Внутри всё дрожало. После той страшной ночи, когда Тэхён едва не лишил его рассудка своим требованием «счастливой улыбки», Чонгук понял: он больше не может. Золотая клетка душила его, а запах сандала вызывал тошноту.

Как только водитель открыл дверь, Чонгук, забыв об этикете и грации, которой его учили месяцами, бросился к подъезду. Он взлетел на третий этаж, едва переводя дыхание, и, когда дверь открылась, буквально рухнул в объятия матери.

– Мама! Мамочка! – он зарылся лицом в ее домашний халат, вдыхая родной запах кондиционера для белья и выпечки. Это был единственный запах, который не причинял боли.

Госпожа Чон, выглядевшая теперь совершенно здоровой и помолодевшей, ласково гладила сына по голове, хотя в ее глазах промелькнуло беспокойство.

– Чонгук-и, что случилось? Ты дрожишь... Господин Ким тебя обижает? Ты так похудел, сынок.

Чонгук отстранился, его глаза лихорадочно блестели. Он схватил мать за руки, его голос сорвался на шепот, полный отчаяния.

– Мама, я хочу домой. Пожалуйста, забери меня. Я не могу там больше находиться. Эта стажировка... это не то, что ты думаешь. Господин Ким... он очень строгий. Я хочу вернуться к тебе, мы снова будем жить вместе, я найду работу, честную работу, буду помогать тебе в магазине. Поговори с ним, мама! Он уважает тебя, он прислушается. Скажи ему, что я больше не должен там учиться.

Госпожа Чон растерянно моргнула. В ее представлении Ким Тэхён был святым человеком, меценатом, который вытащил их из нищеты и спас ей жизнь.

– Но, милый, господин Ким столько для нас сделал... Твое обучение, эта квартира...

– Мне не нужна эта квартира! – выкрикнул Чонгук, и слезы наконец брызнули из его глаз. – Я хочу спать в нашей старой комнате, на скрипучей кровати, только бы не там! Пожалуйста, мама, если ты меня любишь — попроси его отпустить меня сегодня же.

В этот момент в дверях появился Тэхён. Он вошел бесшумно, как хищник, привлеченный шумом. Его пальто было расстегнуто, взгляд — холодным и пронзительным. Он слышал последние слова.

– Какая трогательная сцена, – ровно произнес альфа, проходя в маленькую гостиную. Комната мгновенно стала казаться тесной под давлением его ауры.

Госпожа Чон поклонилась, потянув за собой сына, но Чонгук остался стоять, вызывающе глядя на Тэхёна. В нем заговорило отчаяние загнанного в угол зверька.

– Господин Ким, – мягко начала женщина, – простите моего сына, он сегодня слишком эмоционален. Но... он сказал мне, что очень тоскует по дому. Он просит позволить ему вернуться ко мне. Наверное, он еще слишком молод для такой серьезной ответственности, которую вы на него возложили. Может быть, его обучение закончено? Мы будем бесконечно благодарны вам до конца дней, но, возможно, Чонгук-и может вернуться в семью?

Тэхён медленно перевел взгляд с матери на сына. Его губы искривились в подобии усмешки, которая не предвещала ничего хорошего. Внутри него закипала черная, ядовитая ревность. Он дал этому мальчишке всё, он даже позволил Чимину приходить к нему, он пытался быть мягче... а Чонгук всё равно смотрел на него как на монстра и мечтал сбежать к этой женщине, которая даже не подозревала, какой ценой куплено ее здоровье.

– Вернуться в семью? – переспросил Тэхён, делая шаг к столу. – Вы действительно думаете, госпожа Чон, что всё, что произошло за последние месяцы — это просто «обучение»? Что я потратил миллионы вон на ваши операции и счета просто из доброты душевной?

– Тэхён-ши, не надо... – прошептал Чонгук, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности. – Пожалуйста, не говорите ей...

– О чем не говорить, Чонгук? – Тэхён обернулся к нему, его глаза потемнели. – О том, как ты пришел в «Асфодель»? О том, как ты стоял предо мной на коленях в ту первую ночь, умоляя спасти твою мать в обмен на твое тело?

Госпожа Чон пошатнулась, ее лицо мгновенно стало землисто-серым.

– О чем... о чем вы говорите? Какая «Асфодель»? Чонгук-и, что это значит?

Тэхён не собирался останавливаться. Ярость ослепила его, желание уничтожить ту иллюзию чистоты, в которой жил Чонгук, стало невыносимым.

– Ваша операция стоила баснословных денег, – продолжал Тэхён, чеканя каждое слово. – Ваш сын продал себя мне. Полностью. С потрохами. Он мой личный омега, моя собственность. Он спит в моей постели, он выполняет любые мои прихоти. Каждую ночь он платит за то, чтобы вы могли дышать и улыбаться в этой чертовой квартире. Вы думали, он талантливый стажер? Нет, госпожа Чон. Он — шлюха, которую я выкупил из борделя, чтобы она принадлежала только мне.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была страшнее крика. Чонгук стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается в прах. Всё, ради чего он терпел удары ремня, унижения и боль, было уничтожено в одну секунду.

Госпожа Чон медленно повернулась к сыну. Ее руки дрожали так сильно, что она схватилась за спинку стула.

– Это правда? – ее голос был едва слышен. – Ты... ты делал это? В клубе? С ним?

– Мама, я... – Чонгук попытался сделать шаг к ней, протянув руку. – У нас не было денег, врачи сказали, что ты умрешь... я не мог по-другому, я люблю тебя...

– Не трогай меня! – внезапно закричала она, отпрянув так, словно он был прокаженным. Ее лицо исказилось от отвращения и ужаса. – Ты... ты продал свою честь? Ты связался с этим... грязным делом? Я растила тебя в чистоте, я отдавала последнее, чтобы ты был порядочным человеком!

– Мама, я спасал тебя! – Чонгук упал на колени, захлебываясь слезами. – Я делал это ради тебя!

– Ты опозорил нашу фамилию! – женщина задыхалась, ее глаза горели фанатичным, страшным огнем. – Лучше бы я умерла в той больнице, чем узнала, что живу за счет грязи, в которой ты валялся! Ты не мой сын. Мой сын умер бы от голода, но не пошел бы в постель к чужому мужчине за деньги!

Тэхён стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он ожидал благодарности, ожидал, что мать поймет жертву сына. Но он не учел старой закалки этой женщины, ее фанатичной приверженности морали, которая оказалась сильнее материнской любви.

– Уходи, – госпожа Чон указала дрожащим пальцем на дверь. – Уходи к своему хозяину. Мне не нужны твои кровавые деньги. Я не хочу видеть тебя. Ты... ты вызываешь у меня тошноту.

– Мама, пожалуйста! – Чонгук завыл, как раненый зверь, пытаясь обнять ее ноги. – Не прогоняй меня! У меня больше никого нет! Пожалуйста!

Она с силой оттолкнула его, так что он ударился плечом о тумбочку.

– У меня нет сына! – выкрикнула она ему в лицо. – Слышишь? Нет! Убирайся из моего дома!

Чонгук замер на полу. Его рыдания прекратились, сменившись сухими, рваными вдохами. Он посмотрел на мать и увидел в ее глазах то, чего боялся больше всего на свете — искреннюю, глубокую ненависть. Она ненавидела его за то, что он спас ее такой ценой. Она ненавидела его за то, что теперь ее «чистая» жизнь осквернена его жертвой.

Тэхён подошел к Чонгуку и рывком поднял его за локоть.

– Пойдем, – коротко бросил он.

Чонгук не сопротивлялся. Он был похож на пустую оболочку. Его везли вниз, усаживали в машину, но он ничего не чувствовал. Он смотрел в окно на удаляющийся дом, где осталась единственная ниточка, связывавшая его с человечностью. И эта ниточка была перерезана самым жестоким образом.

В машине Тэхён молчал, глядя на профиль омеги. Теперь, когда ярость утихла, его начало подтачивать странное чувство — не то вина, не то осознание собственного бессилия. Он хотел привязать Чонгука к себе, лишив его выбора, но он не ожидал, что уничтожит его так окончательно.

– Ты сам виноват, Чонгук, – наконец произнес Тэхён, когда они уже подъезжали к особняку. – Не нужно было просить ее о возвращении. Ты должен был понимать, что я никогда тебя не отпущу.

Чонгук медленно повернул голову. На его лице не было слез. Там была только пустота, такая огромная и холодная, что Тэхёну стало не по себе.

– Вы победили, Тэхён-ши, – голос омеги был тихим и бесцветным. – У меня больше нет дома. У меня нет мамы. У меня нет даже ненависти к вам. У меня вообще ничего не осталось.

– У тебя есть я, – жестко ответил Тэхён, хотя сам не верил в утешительную силу этих слов.

– Вас нет, – Чонгук слабо покачал заголовком. – Вы просто человек, который купил пустое место.

Когда они вошли в особняк, Чонгук не пошел в свою комнату. Он направился прямиком в спальню Тэхёна. Он начал раздеваться прямо в дверях, сбрасывая дорогое пальто, пиджак, расстегивая рубашку. Его движения были механическими, пугающими.

– Что ты делаешь? – Тэхён замер на пороге.

– Плачу по контракту, – Чонгук посмотрел на него абсолютно мертвыми глазами. – Вы же этого хотели? Чтобы я принадлежал только вам? Теперь так и будет. Мне больше некуда идти. Моя мать прокляла меня. Теперь я — именно то, что вы сказали. Ваша вещь. Ваша шлюха. Делайте со мной что хотите. Бейте, используйте... мне всё равно.

Он лег на кровать, раскинув руки, и уставился в потолок.

Тэхён смотрел на него, и впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Он получил всё. Абсолютную власть, полное владение, отсутствие всякой конкуренции за внимание омеги. Но глядя на это изломанное тело на своих шелковых простынях, он понял, что купил пепел.

Он подошел к кровати и сел рядом. Он хотел коснуться щеки Чонгука, но тот даже не вздрогнул. Ему было безразлично.

– Чонгук... – Тэхён попытался позвать его, но имя застряло в горле.

– Не называйте меня по имени, – прошептал юноша, не отрывая взгляда от потолка. – Зовите меня «эй» или «вещь». Так будет честнее. Вы ведь именно это купили в «Асфоделе».

Тэхён накрыл его одеялом, но Чонгук сбросил его.

– Не надо притворяться, что вам не всё равно, Тэхён-ши. Давайте просто закончим с этим. Вам ведь нужно мое послушание? Вот оно. Я не буду плакать. Я не буду просить пощады. Я буду просто лежать.

В ту ночь Тэхён так и не коснулся его. Он лежал рядом, слушая тишину, которая была громче любого крика. Он смотрел на спину омеги и понимал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он думал, что справедливость — это честный обмен. Но он не учел, что когда ты забираешь у человека всё, ради чего он жил, ты остаешься наедине с мертвецом.

На следующее утро Чонгук не встал с кровати. Он не ел, не пил, не реагировал на слова. Приехал врач, осмотрел его и лишь развел руками.

– У него нет физических недугов, господин Ким. Но его воля к жизни... она исчезла. Он просто решил перестать существовать.

Тэхён проводил врача и вернулся в спальню. Он сел в кресло напротив кровати и долго смотрел на Чонгука. В голове крутились слова госпожи Чон: «У меня нет сына».

Он разрушил всё. В попытке сделать Чонгука своей исключительной собственностью, он уничтожил саму суть того, за что его полюбил — его доброту, его жертвенность, его свет. Теперь перед ним была лишь тень.

– Я найду способ, чтобы она простила тебя, – вдруг сказал Тэхён.

Чонгук даже не моргнул.

– Не надо, – прошептал он через силу. – Она права. Я грязный. Я продажный. Я заслужил это.

– Ты не заслужил этого! – Тэхён вскочил, опрокинув стул. – Ты лучший из всех, кого я встречал! Ты пожертвовал собой ради нее!

– И она меня за это возненавидела, – Чонгук наконец повернул голову к Тэхёну. В его глазах блеснула горькая, страшная усмешка. – Вы ведь этого хотели, Тэхён-ши? Чтобы я принадлежал только вам? Поздравляю. Вы победили. Теперь у меня нет никого в целом мире, кроме моего палача.

Тэхён вышел из комнаты, чувствуя, как стены особняка начинают давить на него. Он вышел в сад, тот самый, где Чонгук когда-то курил с Чимином, пытаясь найти глоток свободы. Теперь здесь было пусто и холодно.

Он достал телефон и набрал номер своего помощника.

– Найдите госпожу Чон. Заберите у нее квартиру. Заблокируйте все счета. Оставьте ей только минимум на еду в самой дешевой лачуге.

– Но, господин Ким... почему?

– Потому что она не заслужила его жертвы, – прорычал Тэхён. – Пусть узнает, каково это — жить по ее «высокой морали» без его денег.

Он сбросил вызов и посмотрел на окна своей спальни. Он был Ким Тэхёном. Он был справедлив и строг. Он всегда получал то, что хотел. Но сегодня, стоя в своем роскошном саду, он чувствовал себя самым нищим человеком на земле.

Потому что в его золотой клетке теперь жила птица, которая больше никогда не запоет. И ключи от этой клетки, которые он так берег, теперь не имели никакого значения. Он запер их обоих в аду, где пахло сандалом и пеплом их разрушенных жизней.

Чонгук лежал в темноте и вспоминал мамино лицо. Он больше не плакал. Слезы закончились там, в маленькой прихожей, когда дверь захлопнулась перед его носом. Он закрыл глаза и представил себе «Асфодель». Странно, но теперь то место казалось ему почти милосердным. Там от него хотели только тело. Тэхён же забрал у него право быть любимым сыном.

– Я ненавижу вас, Тэхён-ши, – прошептал он в пустоту комнаты.

И это была единственная ниточка, которая еще связывала его с реальностью. Ненависть стала его новым домом. Его новой матерью. Его единственным смыслом существования в этом стеклянном раю, построенном на костях его разбитой души.