← Назад к обзору

Вечер в клубе

Ледяное эхо в золотом склепе

Прошло две недели с того дня, как мир Чон Чонгука окончательно превратился в пепелище. В особняке Кима воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь тихий шелест шагов прислуги. Чонгук больше не выходил из своей комнаты. Он не читал, не смотрел в окно, почти не ел. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и казался частью мебели — дорогой, изящной, но совершенно безжизненной.

Тэхён не находил себе места. Его кабинет, прежде бывший святилищем порядка и логики, стал тесен. Альфа часами просиживал в кресле, глядя на мониторы камер наблюдения, которые транслировали одну и ту же застывшую картинку: неподвижное тело омеги на белых простынях. Тэхён лишил мать Чонгука всего, надеясь, что нужда заставит её приползти к сыну, но в глубине души он понимал — он сделал это из мести. Из ярости за то, что она посмела растоптать ту единственную искру, которая заставляла Чонгука дышать.

В полдень у ворот особняка возник шум. Охрана доложила о женщине, которая требовала встречи с господином Кимом. Она выглядела изнуренной, в старом пальто, с покрасневшими от слез глазами.

Госпожа Чон вошла в холл особняка, спотыкаясь и кусая губы. Когда Тэхён спустился к ней, она не поклонилась. Она упала на колени прямо на холодный мрамор.

– Господин Ким... – её голос надломился. – Пожалуйста... я совершила ужасную ошибку. Я была ослеплена гордыней, я не поняла... я не хотела видеть, через что прошел мой мальчик ради меня. Я не спала все эти ночи. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо... его глаза, когда я его прогнала.

Тэхён замер на последней ступени лестницы. Его лицо было непроницаемым, но внутри что-то дрогнуло.

– Вы сказали, что у вас нет сына, – напомнил он, и его голос прозвучал как удар хлыста. – Вы назвали его грязным.

– Я была безумна! – закричала она, закрывая лицо руками. – Я старая, глупая женщина, которая цеплялась за призрачную чистоту, пока мой ребенок отдавал свою жизнь в ад! Пожалуйста, позвольте мне увидеть его. Я заберу его. Мне не нужны ваши деньги, не нужна квартира. Мы уедем, мы спрячемся, я буду отрабатывать каждый грош, который вы на нас потратили, до конца своих дней. Только отдайте мне моего Чонгука.

Тэхён смотрел на неё сверху вниз. В его голове проносились сценарии того, как он прогоняет её, как он приказывает охране вышвырнуть её за ворота. Но потом он вспомнил пустой взгляд Чонгука. Вспомнил, как тот смотрел на потолок последние четырнадцать дней.

«Я проиграл», — подумал Тэхён. — «Я купил его тело, я купил его молчание, но я так и не смог купить его».

Держать Чонгука здесь дальше означало наблюдать за его медленным разложением. Это была не победа. Это было медленное самоубийство обоих.

– Встаньте, – негромко произнес Тэхён. Его плечи, всегда идеально прямые, чуть поникли. – Я отпущу его. Вы правы, госпожа Чон. Здесь ему не место. Я аннулирую контракт. Я оставлю вам квартиру и счета, мне не нужны ваши крохи. Просто... просто заберите его отсюда. Сделайте так, чтобы он снова начал улыбаться. По-настоящему.

Женщина всхлипнула, пытаясь поцеловать его руки, но Тэхён отстранился. Ему было тошно от самого себя.

– Пойдемте, – сказал он. – Он наверху. Нам нужно сказать ему, что он свободен.

Они поднимались по широкой лестнице. Тэхён чувствовал странную легкость, смешанную с горечью. Он представлял, как сейчас откроет дверь, как Чонгук сначала не поверит, а потом, увидев мать, бросится к ней. Возможно, Тэхён даже позволит себе в последний раз коснуться его волос перед тем, как закрыть за ними дверь навсегда.

– Чонгук-и, – позвала мать, когда они подошли к дверям его комнаты. – Сынок, мама пришла! Мама здесь!

Тэхён толкнул дверь.

– Чонгук, у нас гость, – произнес он, входя первым.

В комнате было непривычно светло — шторы были раздвинуты, что было странно, ведь Чонгук всегда требовал полумрака. Воздух казался холодным, пахло не сандалом, а чем-то металлическим, резким.

Чонгук не лежал на кровати.

Он был в ванной комнате, дверь в которую была распахнута настежь.

– Чонгук? – голос Тэхёна дрогнул.

Он сделал шаг вперед и замер, словно наткнулся на невидимую стену.

Чонгук сидел в белоснежной мраморной ванне. На нем была та самая белая шелковая рубашка, которую Тэхён подарил ему в первую неделю. Вода в ванне была не прозрачной. Она была густого, пугающе яркого багрового цвета. Она переливалась через край, пачкая дорогой кафель длинными, неровными потеками.

Руки Чонгука бессильно свисали по бокам. На бледных запястьях зияли глубокие, страшные разрезы — он не просто пытался уйти, он сделал это с пугающей решимостью, вскрыв вены вдоль, так, как учат в книгах о тех, кто не хочет, чтобы их спасли.

– Нет... нет, нет, нет! – Госпожа Чон протиснулась мимо Тэхёна и упала на колени у ванны, хватая сына за холодные плечи. – Чонгук-и! Проснись! Мама пришла! Я здесь, я заберу тебя!

Тэхён не мог пошевелиться. Его сердце, казалось, остановилось. Он смотрел на лицо омеги — оно было безмятежным. Впервые за долгое время с него исчезла маска страха, исчез тот жуткий оскал, который Тэхён выбивал из него ремнем. Чонгук выглядел так, будто он наконец-то уснул в тихом, безопасном месте, где нет ни «Асфоделя», ни контрактов, ни запаха сандала.

– Чонгук! – Тэхён бросился к нему, выхватывая его обмякшее тело из кровавой воды. – Чонгук, посмотри на меня! Врача! Быстро!

Он прижал его к себе, не обращая внимания на то, как кровь пачкает его дорогой костюм. Кожа омеги была ледяной. Губы, которые Тэхён целовал тысячи раз, посинели.

– Пожалуйста... – шептал Тэхён, качая его на руках, как маленького ребенка. – Не уходи. Ты свободен. Слышишь? Я отпускаю тебя. Ты можешь идти с мамой. Ты можешь танцевать... ты можешь делать всё, что захочешь... только открой глаза.

Но Чонгук не открывал глаз. Его голова безжизненно откинулась на плечо альфы. На полу, рядом с ванной, лежал осколок зеркала, которое Тэхён подарил ему, чтобы тот «любовался своей красотой». На осколке запеклась кровь.

Рядом лежал клочок бумаги, промокший насквозь, но на нем еще можно было разобрать неровные буквы. Тэхён дрожащей рукой поднял его.

«Вы победили, Тэхён-ши. Теперь я принадлежу только себе».

Госпожа Чон зашлась в истошном, нечеловеческом крике, колотя кулаками по кафелю. Она выла, как раненый зверь, выкликая имя сына, которого она сама подтолкнула к краю.

Тэхён сидел на полу, прижимая к груди остывающее тело. Он смотрел на свои руки, перепачканные в крови того, кого он клялся защищать. Вся его власть, все его миллиарды, всё его влияние — всё это оказалось прахом. Он хотел владеть сокровищем, но в своей жадности он раздавил его.

– Я ведь... я ведь просто хотел, чтобы ты был моим, – прохрипел Тэхён, зарываясь лицом в мокрые, пахнущие железом волосы Чонгука. – Я хотел спасти тебя...

Но тишина комнаты была ему ответом. Смерть оказалась единственным контрактом, который Тэхён не мог переписать. Единственной сделкой, где Чонгук сам установил цену и выплатил её сполна.

В тот день в особняке Кима умер не только шестнадцатилетний омега. Там умерла сама идея того, что человека можно купить.

Тэхён продолжал сидеть в окровавленной ванной, пока прислуга в ужасе вызывала полицию и скорую, пока мать Чонгука не лишилась чувств от горя. Он не отпускал его. Он баюкал его, словно надеясь, что тепло его собственного тела сможет вернуть жизнь в этот фарфоровый сосуд, который он сам разбил вдребезги.

Золотая клетка наконец-то открылась. Но птица, вместо того чтобы улететь, предпочла сломать крылья и упасть в бездну, лишь бы больше никогда не чувствовать на себе рук своего хозяина.

За окном начинался дождь, смывая пыль с безупречных газонов сада, где Чонгук так и не научился быть счастливым. В комнате пахло смертью и пеплом надежды, а на стене всё так же висели дорогие часы, отсчитывая секунды жизни, которой больше не существовало.

Ким Тэхён, великий и справедливый глава корпорации, остался один в своем стеклянном раю, осознавая, что отныне и до конца дней его личным адом будет это безмятежное, бледное лицо и шепот, который он будет слышать в каждой тишине: «Теперь я принадлежу только себе».