← Назад к обзору

Великолепный век. Великолепная ночь в Манисе

Жертвенный алтарь Махидевран

Рассвет над Манисой занимался тяжёлый, багровый, словно само небо стыдилось того, что происходило за высокими стенами дворца. Махидевран Султан сидела перед зеркалом, но не видела своего отражения. Её глаза, когда-то ясные и полные надежды, теперь казались двумя бездонными колодцами отчаяния. Ночь, проведённая в порочном союзе с сестрой султана и собственным сыном, не принесла ей покоя. Напротив, она пробудила в ней тёмную, первобытную жажду — желание окончательно раствориться в этом безумии, чтобы заглушить невыносимую боль от предательства Сулеймана и торжества Хюррем.

Она чувствовала себя грязной, но эта грязь была единственным, что связывало её с реальностью. Махидевран коснулась своих губ, всё ещё хранивших вкус кожи Мустафы, и содрогнулась. В дверь тихо постучали. Она не успела ответить, как тяжёлые створки разошлись, впуская в покои двух мужчин, чьи судьбы были неразрывно сплетены с её собственной.

– Мустафа... – выдохнула она, оборачиваясь.

Шехзаде вошёл первым. Его взгляд был лишён прежнего благородного блеска; это был взгляд хищника, который переступил черту и больше не видел смысла возвращаться. За ним следовал Ташлыджалы Яхья — верный поэт и воин, чьё обожание к шехзаде и его матери всегда граничило с фанатизмом. Сегодня в глазах Яхьи не было привычного почтения, лишь тёмное, густое вожделение, санкционированное молчаливым согласием наследника.

– Матушка, – голос Мустафы был хриплым, низким. – Эта ночь ещё не закончилась. Хюррем думает, что она — единственная, кто может властвовать над нашими телами. Но она ошибается. Мы сами станем своим законом.

Он подошёл к матери и положил руки ей на плечи. Махидевран почувствовала, как его пальцы, сильные и уверенные, сжимают её плоть. Яхья остановился чуть поодаль, его рука лежала на рукояти меча, но взгляд был прикован к изгибам тела султанши, едва скрытым шёлковым халатом.

– Шехзаде, – Яхья склонил голову, но голос его дрожал от сдерживаемой страсти. – Если это то, чего требует ваша воля и покой госпожи... я готов стать вашим орудием.

Мустафа кивнул и резким движением сорвал халат с плеч матери. Махидевран вскрикнула, но не от испуга, а от внезапного прилива жара. Она осталась полностью обнажённой перед двумя главными мужчинами в её жизни. Её кожа, всё ещё нежная, несмотря на годы страданий, светилась в утренних сумерках.

– Разденься, Яхья, – приказал Мустафа, сам сбрасывая кафтан. – Сегодня мы смоем позор Хюррем самым древним способом. Мы вернём себе Махидевран.

Яхья подчинился мгновенно. Его тело, покрытое шрамами от сражений, было воплощением мужской силы. Мустафа взял со столика флакон с драгоценным маслом жасмина — тем самым, что так любила Махидевран — и щедро вылил его на свои ладони.

– Подойди, – скомандовал он поэту.

Вдвоём они начали обмазывать тело Махидевран маслом. Их руки скользили по её груди, животу и бёдрам, превращая её кожу в скользкий, сияющий шёлк. Махидевран закрыла глаза, откинув голову назад. Она чувствовала четыре руки, которые ласкали её одновременно: нежные, почти благоговейные прикосновения Яхьи и властные, собственнические движения сына.

– О, Аллах... – простонала она, когда ладони Яхьи сомкнулись на её пышной груди, а Мустафа начал покрывать её шею поцелуями.

– Не поминай имя Всевышнего здесь, матушка, – прошептал Мустафа ей в самое ухо. – Здесь только мы. Твой лев и твой верный пёс.

Он подтолкнул её к широкой тахте. Махидевран послушно опустилась на колени, её тело скользило от избытка масла. Мустафа встал перед ней, его возбуждённая плоть была напряжена до предела. В то же время Яхья оказался позади неё, его горячее дыхание обжигало её спину.

– Пей, матушка, – приказал Мустафа, поднося свой член к её губам. – Пей свою гордость.

Махидевран широко раскрыла рот, принимая его. Она знала, что это грех, который не смыть всеми водами Босфора, но в этом падении она находила странное искупление. Она начала сосать его, чувствуя, как он заполняет её рот, как его пульсация переходит в её горло. Мустафа стонал, запуская пальцы в её волосы, направляя её движения, заставляя её принимать его всё глубже, пока она не начала захлёбываться.

В это время Яхья, не в силах больше сдерживаться, опустился между её бёдер сзади. Его язык нашёл её сокровенную суть, уже влажную от желания и масла. Он делал кунилингус с неистовством человека, который годами мечтал об этом моменте. Махидевран оказалась зажата между двумя стихиями. Спереди её рот был занят сыном, чья плоть уходила глубоко в трахею, заставляя её глаза слезиться, а сзади Яхья доводил её до безумия своим мастерством.

– Да... – глухо рычал Мустафа, глядя на то, как поэт ласкает его мать. – Смотри, Яхья, какая она на вкус. Это вкус Династии!

Яхья поднялся, его член был огромным и багровым. Он схватил Махидевран за бёдра, его пальцы скользили по маслу, но он крепко удерживал её. Одним мощным толчком он вошёл в её вагину сзади. Махидевран издала сдавленный крик, который утонул в плоти Мустафы.

Теперь они двигались в унисон. Мустафа продолжал трахать её в рот, его движения стали быстрыми и яростными. Он видел, как лицо матери искажается от смеси боли и экстаза, как её тело содрогается от каждого толчка Яхьи. Поэт же, потеряв всякое подобие почтения, вбивал себя в госпожу, чувствуя, как её узкие мышцы сжимают его ствол.

– Ты моя... – шептал Яхья, впиваясь зубами в её лопатку. – Всегда была моей в моих стихах... теперь ты моя в плоти.

Махидевран чувствовала, как её сознание уплывает. Она была жертвенным алтарём, на котором эти двое сжигали своё прошлое. Два ствола, два мужчины, одна женщина, потерявшая всё, кроме этой минуты животного единения. Она работала языком, стараясь доставить Мустафе высшее наслаждение, в то время как её лоно принимало мощные удары Яхьи. Масло делало каждое движение невероятно плавным и в то же время невыносимо острым.

Мустафа внезапно отстранился, заставляя её подняться на ноги. Он перевернул её лицом к Яхье, который всё ещё был внутри неё. Теперь Махидевран видела лицо поэта — искажённое страстью, потное, прекрасное в своём бесстыдстве. Мустафа подошёл сзади и, обхватив её за талию, вошёл в её анус, который был щедро смазан жасминовым маслом.

Махидевран закричала во весь голос, её крик прорезал утреннюю тишину дворца. Боль была острой, но она мгновенно сменилась таким глубоким наслаждением, что у неё подкосились ноги. Мустафа и Яхья теперь трахали её в два ствола — один в вагину, другой в задний проход.

– Смотри на меня, матушка! – приказал Мустафа, прижимаясь к её спине, чувствуя, как Яхья двигается напротив него. – Мы — твоя крепость! Мы — твоя жизнь!

Они двигались как единый механизм. Махидевран была натянута между ними, как струна, готовая лопнуть. Она схватила Яхью за плечи, её ногти оставляли кровавые борозды на его коже. Она видела в его глазах своё отражение — падшей султанши, которая в этом падении обрела истинную власть.

– Ещё... – умоляла она, её голос сорвался на хрип. – Уничтожьте меня... не оставляйте ничего Хюррем...

Яхья ускорился, его дыхание стало прерывистым. Мустафа, чувствуя близость финала, схватил мать за подбородок, заставляя её смотреть на него через плечо.

– Я — твой шехзаде, – прорычал он. – Я — твой бог.

С мощным, одновременным рывком оба мужчины излились в неё. Яхья заполнил её вагину горячим семенем, а Мустафа извергся глубоко в её нутро, заставляя её тело выгнуться в последней судороге экстаза.

Махидевран рухнула на тахту, как только они отстранились. Она лежала в луже масла, пота и семени, тяжело дыша. Её волосы разметались по шёлку, а глаза были устремлены в потолок, где на расписных сводах танцевали солнечные зайчики.

Яхья молча поднялся, его взгляд снова стал полным смирения, но в глубине зрачков всё ещё горел огонь совершённого святотатства. Мустафа же стоял над матерью, глядя на неё с какой-то новой, пугающей нежностью.

– Теперь ты очищена, – тихо произнёс он. – Теперь в тебе нет места для слёз по Сулейману. Ты — мать льва, и этот лев только что взял своё.

– Благодарю тебя, мой шехзаде, – прошептала Махидевран, протягивая к нему дрожащую руку.

Она знала, что за дверями этих покоев её ждёт прежний мир — интриги Хюррем, холодность султана, страх за будущее. Но здесь, в этом облаке жасминового масла и греха, она обрела нечто, что никто не сможет у неё отнять. Она стала частью триумвирата, который не побоялся бросить вызов небесам.

Мустафа наклонился и поцеловал её в лоб. Затем он повернулся к Яхье.

– Иди, Яхья. Напиши об этом стихи. Но такие, чтобы бумага сгорела, прежде чем кто-то их прочтёт.

Поэт поклонился и бесшумно вышел. Мустафа в последний раз посмотрел на мать и последовал за ним.

Махидевран осталась одна. Она чувствовала, как внутри неё остывает семя двух самых преданных ей мужчин. Слёз больше не было. На её губах заиграла слабая, почти незаметная улыбка — улыбка женщины, которая поняла, что в мире, где правит яд, только полное погружение в него может дать истинное бессмертие. Маниса просыпалась, но для Махидевран Султан это утро было первым днём её новой, тёмной жизни, где честь была принесена в жертву на алтаре безграничной страсти и власти.