← Назад к обзору

Венгерский стамбул

Дар Луны и пламя войны

В покоях Кютахьи пахло лавандой и горьковатой полынью — лекари окуривали помещение, стараясь облегчить состояние Айбиге. Её бледность пугала даже опытную Давинд-хатун. Золотые украшения, подаренные Баязидом, теперь казались девушке непосильной ношей, и она всё чаще просила снять их, оставляя лишь простое хлопковое платье.

Хюррем Султан, перед тем как покинуть санджак, зашла к ней. Хасеки выглядела величественно, её взгляд скользил по округлившемуся животу Айбиге с нескрываемым торжеством.

– Ты выполнила своё обещание, Айбиге, – произнесла Хюррем, присаживаясь у края постели. – Ты дала моему сыну то, чего он жаждал больше побед над неверными — надежду на продолжение рода. Теперь береги себя. Помни, что твоя жизнь принадлежит не тебе, а тому, кто бьется внутри.

– Я помню, Госпожа, – прошептала Айбиге, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Но свобода... она всё еще снится мне по ночам.

Хюррем лишь тонко улыбнулась, и в этой улыбке не было сочувствия, только мудрость женщины, которая сама когда-то была пленницей.

– Твоя свобода теперь здесь, в этих стенах. Ты — мать будущего Шехзаде. Выше этой свободы нет ничего в подлунном мире.

После отъезда матери и Михримах Султан, которая успела стать для Айбиге негласной наставницей в делах гаремных интриг, жизнь девушки превратилась в череду испытаний. Беременность протекала тяжело. Каждый завтрак заканчивался приступом тошноты, а спина ныла так, словно Айбиге снова таскала тяжелые ведра с водой в первый день своего рабства.

Баязид, однако, не оставлял её. Он стал для неё не просто господином, а тенью, оберегающей от любого сквозняка. Он приходил к ней вечерами, когда жара спадала, и читал стихи, написанные под псевдонимом Шахи.

– Твои глаза — как изумруды в чаще леса, – тихим, глубоким голосом читал он, держа её руку в своей. – Твои волосы — пожар, в котором я сгораю добровольно. О, моя венгерская роза, ставшая луной моего небосвода.

– Вы слишком добры ко мне, Баязид, – улыбалась она, чувствуя, как внутри неё происходит очередной толчок. – Ваша поэзия — единственное лекарство, которое мне помогает.

– Скоро всё закончится, – обещал он, целуя её ладонь. – Весь мир будет у твоих ног. Я прикажу привезти лучшие шелка из Персии и самый чистый жемчуг из Индии. Всё, чего коснется твой взгляд, станет твоим.

Но богатства не приносили облегчения. На восьмом месяце боли стали невыносимыми. Когда начались роды, дворец содрогнулся от криков. Два дня и две ночи Баязид не отходил от дверей покоев, отгоняя слуг и запрещая кому-либо входить, кроме лекарей. Он метался по коридору, сжимая рукоять меча, готовый сразиться с самой смертью, если та решит забрать его Айбиге.

Когда, наконец, на рассвете третьего дня раздался не один, а два младенческих крика, Шехзаде замер.

– Сразу двое! – выбежала Давинд-хатун, её лицо сияло от слез и радости. – Два Шехзаде, мой Господин! Два льва!

Новость разлетелась по империи быстрее ветра. Сам Султан Сулейман, узнав о рождении внуков-близнецов, немедленно отправился в Кютахью. Вместе с ним прибыли Хюррем и Михримах.

Церемония имянаречения была торжественной. Падишах, облаченный в парадный кафтан, трижды прошептал имена на ухо каждому младенцу.

– Твое имя — Осман... Твое имя — Осман... Твое имя — Осман... – произнес он над первым.

– Твое имя — Аслан... Твое имя — Аслан... Твое имя — Аслан... – провозгласил он над вторым.

Айбиге, бледная, но бесконечно прекрасная в своем новом статусе матери, наблюдала за этим с ложа. Она видела, как гордо расправил плечи Баязид, как светилась Хюррем. В этот момент она поняла: её прошлая жизнь, жизнь принцессы Авейри, окончательно стерта. Теперь она была столпом, на котором держалась любовь Баязида.

Прошло несколько месяцев. Айбиге быстро восстановилась и, к удивлению многих, проявила недюжинный талант в управлении гаремом. Баязид, полностью доверяя её уму и справедливости, передал ей ключи от внутреннего хозяйства.

– Ты правишь в моем доме так же уверенно, как я правлю на поле боя, – говорил он ей, наблюдая, как она ловко разбирается с жалобами наложниц и распределением жалованья.

– Справедливость — это то, чему меня учили с детства, – отвечала она. – Если в гареме будет мир, то и ваше сердце будет спокойно.

Наложницы, поначалу завидовавшие ей, вскоре полюбили свою новую госпожу. Айбиге была строга, но честна. Она помнила, каково это — быть никем, и потому пресекала любые издевательства калф над новенькими девушками.

Однако счастье было омрачено тенью грядущей разлуки. Султан Сулейман объявил о новом походе. На этот раз враг был силен, и Баязид должен был возглавить один из флангов армии.

Вечер перед отъездом был тихим. Они стояли на террасе, глядя на огни ночной Кютахьи. Дети спали в колыбелях под присмотром верных нянек.

– Я боюсь, Баязид, – тихо призналась Айбиге, прижимаясь к его плечу. – Война — это не стихи и не прогулки в саду. Это кровь и сталь.

– Я вернусь, Айбиге. Обязательно вернусь, – он крепко обнял её. – Ты теперь хранительница моего очага. Пока ты здесь, пока ты ждешь меня, со мной ничего не случится. Ты — мой талисман.

– Я буду управлять гаремом так, чтобы по твоему возвращению здесь не было ни одной слезинки, – пообещала она, поднимая на него свои зеленые глаза, в которых отражался свет луны. – Но обещай мне, что ты не будешь искать смерти в бою. Помни об Османе и Аслане. Помни обо мне.

Баязид достал из-за пояса небольшой кинжал в золотых ножнах и вложил его в её руку.

– Если кто-то посмеет угрожать тебе или детям, пока меня нет, не жди суда. Рази сама. Ты — госпожа этого дворца, Айбиге. Ты — моя законная сила.

Утром двор заполнился ржанием коней и звоном доспехов. Айбиге стояла на балконе, кутаясь в тяжелую накидку. Она видела, как Баязид вскочил в седло, как его плащ взметнулся на ветру. Он обернулся лишь на мгновение, послав ей прощальный взгляд, и войско пришло в движение.

Она осталась одна в огромном дворце, полная власти, но с пустующим сердцем. Теперь ей предстояло доказать, что венгерская принцесса может не только рожать детей и танцевать, но и удерживать власть в отсутствие своего льва.

Дни превратились в ожидание. Вести с фронта приходили редко. Айбиге проводила часы за чтением книг и занятиями с сыновьями, которые росли не по дням, а по часам. Но по ночам, когда дворец погружался в сон, она выходила в сад, туда, где когда-то впервые встретила Баязида.

– Ты стала настоящей Госпожой, – сказала ей однажды Давинд-хатун, видя, как умело Айбиге пресекла попытку одной из наложниц подстроить ссору в гареме. – Хюррем Султан была бы довольна тобой.

– Я делаю это не ради Хюррем, Давинд, – ответила Айбиге, поправляя на плече тяжелую шаль. – Я делаю это ради него. И ради того дня, когда он снова назовет меня своей Луноликой.

Но война затягивалась. Пришли слухи о тяжелых боях на границе, о предательстве некоторых беев и о том, что Шехзаде Баязид лично повел отряд в самую гущу сражения. Сердце Айбиге сжималось от дурного предчувствия, но она не позволяла себе пролить ни одной слезы на людях. Она была сталью, скрытой под шелком, и эта сталь должна была выдержать любое испытание.

Однажды вечером, когда она разбирала счета, в дверь постучали. Это был гонец, покрытый пылью дорог, с лицом, серым от усталости.

– Госпожа... – он склонился, тяжело дыша. – Весть от Шехзаде.

Айбиге вскочила, опрокинув чернильницу. Пятно медленно расплывалось по документам, напоминая кровь.

– Говори! – приказала она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

– Победа, Госпожа! Крепость пала! Шехзаде Баязид жив и здоров, он шлет вам этот знак.

Гонец протянул ей небольшой сверток. Развернув его, Айбиге увидела ту самую фиолетовую ленту, которую он когда-то повязал ей на руку во время их первой долгой ночи. Лента была опалена с одного края, но она пахла им — дымом костров и победой.

Айбиге прижала ткань к лицу, и впервые за долгие месяцы из её глаз хлынули слезы — слезы облегчения. Она знала, что впереди еще много битв, и не только на полях сражений, но и здесь, в интригах империи. Но пока он жив, пока он помнит о ней, она будет стоять незыблемо, как стены этой крепости.

Она вышла на балкон, глядя на заходящее солнце. Венгрия была далеко, её прошлая жизнь была пеплом, но здесь, в сердце Османской империи, она обрела нечто большее, чем корону. Она обрела любовь, ради которой стоило стать и госпожой, и воином, и самой судьбой.