← Назад к обзору

вместе навсегда

Хрустальный якорь

Эксперимент, рожденный из отчаяния, стал их новой рутиной. Каждый день, ровно в десять утра, черный седан с тонированными стеклами бесшумно подкатывал к подъезду дома, где жили Чимин и Хосок. Из него выходили двое: один — высокий, холодный, безупречный, как статуя из каррарского мрамора; второй — его бледная, испуганная тень, вцепившаяся в его руку так, словно боялась, что порыв ветра унесет ее в серую сеульскую дымку.

Но стоило им переступить порог светлой, пахнущей молоком и счастьем квартиры, как тень обретала плоть.

– Соджун-и! – голос Чонгука, дома звучавший не громче шелеста страниц, наполнялся живым, теплым тембром. Он отпускал руку Тэхёна — священный ритуал, который сам по себе был чудом — и устремлялся к детскому манежу в центре гостиной.

Там, в окружении мягких игрушек, его ждал маленький бог его нового, хрупкого мира. Чон Соджун. Крошечный омега, который одним своим агуканьем стирал из памяти Чонгука годы ужаса.

Тэхён оставался в стороне. Он садился в кресло у окна, принимал из рук Хосока чашку кофе и превращался в наблюдателя. Он был ученым в собственной лаборатории, а его подопытным — человек, которого он любил больше жизни. Он видел, как расправляются плечи Чонгука, как с его лица исчезает вечная маска затравленности, уступая место той самой «кроличьей» улыбке, от которой у самого Тэхёна когда-то подгибались колени.

Чонгук был великолепен в этой роли. Он был не просто нянькой. Он был целой вселенной для этого маленького существа. Он менял подгузники с сосредоточенностью сапера, разводил смесь с точностью химика, пел колыбельные тихим, но чистым голосом, который Тэхён не слышал целую вечность. Он рассказывал Соджуну сказки, которые, казалось, придумывал на ходу, — о добрых драконах, охраняющих свои сокровища, и о храбрых кроликах, которые не боятся темноты.

В эти часы Чонгук был жив. Он смеялся, когда Соджун хватал его за нос. Он хмурился, когда у малыша болел животик. Он чувствовал. Он существовал отдельно от Тэхёна.

А Тэхён сидел в своем кресле и пил остывший кофе, испытывая сложнейшую гамму эмоций. Облегчение — острое, почти болезненное. Надежду — тонкую, как паутинка, но упрямую. И ревность. Тупую, иррациональную, уродливую ревность к младенцу, который украл у него его Чонгука. Потому что в эти часы Чонгук не смотрел на Тэхёна. Он не искал его взгляда. Он не нуждался в его присутствии. Его солнцем был этот маленький, пахнущий персиками комочек.

Но всё менялось, как по щелчку выключателя, когда Соджун засыпал.

Чимин или Хосок осторожно забирали малыша и уносили в спальню, закрывая за собой дверь. И в ту же секунду свет в глазах Чонгука гас. Улыбка исчезала. Плечи опускались. Он медленно поворачивал голову, и его взгляд, снова ставший пустым и испуганным, находил Тэхёна. Он поднимался с ковра, подходил к креслу и, не говоря ни слова, садился на пол у ног своего омеги, кладя голову ему на колени. Его рука находила руку Тэхёна и вцеплялась в нее с привычной силой утопающего. Тень возвращалась на свое место.

– Он спит, – шептал Чонгук, и в его голосе снова появлялась та надломленная хрипотца.

– Да, Гук-и, – отвечал Тэхён, запуская пальцы в его волосы. – Ему нужно отдыхать.

– А когда он проснется?

– Через час. Или два.

Чонгук вздыхал и замолкал, прижимаясь щекой к колену Тэхёна. Он ждал. Он превращался в само ожидание. И Тэхён понимал: это не исцеление. Это просто замена. Перенос зависимости с одного объекта на другой. Хрустальный якорь, который удерживал его альфу на плаву, но мог разбиться в любой момент. И он боялся этого момента больше всего на свете.

Этот день начинался как обычно. Они приехали, Чонгук преобразился, Тэхён занял свой наблюдательный пост. Соджун, которому исполнилось уже три месяца, был особенно активен. Он научился переворачиваться и теперь с восторгом демонстрировал свой новый навык, вызывая у Чонгука бурю умиления.

– Смотри, Тэ! Он как маленький жучок! – смеялся Чонгук, осторожно переворачивая малыша обратно на спину.

Тэхён улыбнулся. Фальшиво. Внутри нарастала тревога. Он заметил, что в последние дни поведение Чонгука стало меняться. Он стал более… собственническим. Он неохотно отдавал Соджуна Чимину для смены одежды. Он напрягался, когда Хосок брал сына на руки, чтобы походить с ним по комнате. Он будто боялся, что у него отнимут его новую, живую игрушку.

– Так, чемпион, пора обедать, – Хосок подошел к ним, протягивая руки к сыну.

И тут случилось то, чего Тэхён подсознательно ждал и боялся.

Чонгук инстинктивно прижал Соджуна к себе, закрывая его своим телом.

– Нет, – сказал он. Тихо, но твердо.

Хосок замер в недоумении.

– Гук-и, что значит «нет»? Его нужно покормить.

– Я покормлю, – Чонгук потянулся к бутылочке со смесью, стоявшей на столике.

– Чонгук, он на грудном вскармливании, – мягко вмешался Чимин. – Смесь мы даем только на ночь. Хоби должен его покормить.

– Нет, – повторил Чонгук, и в его голосе прорезались холодные, незнакомые нотки. Он посмотрел на Хосока, и его взгляд был уже не теплым и обожающим, а колючим, почти враждебным. – Ему не нравится. Он не хочет. Он останется со мной.

Соджун, почувствовав напряжение, захныкал. Чонгук тут же начал его укачивать, что-то нежно шепча ему на ухо.

– Чонгук, отдай ребенка, – голос Хосока стал строже. Он был добрым и солнечным человеком, но когда дело касалось его сына, он становился серьезным.

– Он мой, – прошептал Чонгук так тихо, что его услышал только Тэхён.

И у Тэхёна внутри всё похолодело. Не «я забочусь о нем». Не «он со мной». А «он мой». Черта была пройдена.

– Чонгук, – Тэхён поднялся с кресла. Он подошел и сел на корточки рядом с ним. Он использовал свой самый спокойный, самый авторитетный тон, который всегда действовал безотказно. – Отдай Соджуна Хосоку. Малыш голоден.

Чонгук посмотрел на него. И впервые за три года Тэхён увидел в его глазах не обожание, не страх, а упрямое, глухое неповиновение.

– Нет, Тэ, – он покачал головой. – Ты не понимаешь. Если я его отдам, он… он исчезнет. Как тогда. Свет погаснет. И снова будет темно. Я не могу. Не заставляй меня.

– Чонгук, это сын Чимина и Хосока. Он не может исчезнуть, – терпеливо объяснял Тэхён, чувствуя, как по его спине струится холодный пот. – Они просто покормят его в другой комнате и вернут.

– Ложь! – вдруг выкрикнул Чонгук, и от этого крика все вздрогнули. Соджун испуганно заплакал. – Вы все лжете! Вы хотите его забрать! Вы хотите оставить меня одного в темноте!

Он вскочил на ноги, прижимая к себе плачущего ребенка, и отступил в угол комнаты, как затравленный волк. Его глаза метали молнии. Это был не его сломленный, тихий Гук. Это был кто-то другой. Первобытный, дикий, ведомый одним лишь страхом.

– Чонгук-а, успокойся, ты пугаешь его! – Чимин шагнул к нему, но тут же отступил, когда Чонгук зарычал. Настоящий, утробный рык альфы, защищающего свое потомство.

Тэхён понял, что ситуация вышла из-под контроля. Все его методы, вся его власть над этим человеком испарились в один миг. Чонгук нашел себе новый центр вселенной, и этот центр сейчас плакал у него на руках.

Тэхён посмотрел на бледные лица друзей, на плачущего младенца, на своего обезумевшего от страха альфу. И он понял, что у него остался только один инструмент. Самый жестокий. Самый грязный. «Ядерная кнопка», которую он поклялся больше никогда не нажимать.

Он выпрямился. Его лицо стало непроницаемым.

– Чонгук, – сказал он холодно и отчетливо. – Посмотри на меня.

Чонгук нехотя перевел на него свой безумный взгляд.

– Ты сейчас же отдаешь ребенка Хосоку.

– Нет!

– Тогда я ухожу.

Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной. Даже плач Соджуна стих на мгновение.

– Что? – прошептал Чонгук.

– Я ухожу, – повторил Тэхён, и в его голосе не было ни капли тепла или сочувствия. Это был голос «Железного Кима», заключающего невыгодную сделку. – Прямо сейчас. Один. Я сяду в машину и уеду. А ты останешься здесь. С ними. И с ребенком, который тебе не принадлежит.

Он медленно, демонстративно развернулся и пошел к двери. Каждый шаг отдавался в его собственном сердце ударом молота. Он чувствовал на своей спине взгляд Чонгука — взгляд, полный ужаса, неверия и агонии.

– Тэ… нет… – донеслось сзади. Это был уже не рык. Это был стон умирающего.

Тэхён не обернулся. Он дошел до двери и положил руку на ручку.

– Выбирай, Чонгук, – бросил он через плечо. – Он. Или я.

За его спиной раздался звук, похожий на всхлип. Тэхён ждал, его сердце колотилось где-то в горле. Это была самая страшная игра в его жизни.

Прошла вечность.

– Забери… – прохрипел Чонгук.

Тэхён медленно обернулся.

Чонгук стоял на том же месте, но он изменился. Его плечи были опущены, голова поникла. Он протягивал ребенка Хосоку, но смотрел не на него. Он смотрел на Тэхёна. И в его глазах была такая бездонная, такая черная пропасть отчаяния, что Тэхёну захотелось выть. Он победил. Но эта победа была равносильна убийству.

Хосок быстро, почти выхватывая, забрал сына и унес его в спальню. Чимин последовал за ним, бросив на Тэхёна испуганный и осуждающий взгляд.

Как только ребенок исчез из поля зрения, Чонгук рухнул на пол, как марионетка, у которой обрезали все нити. Он не плакал. Он не кричал. Он просто лежал на ковре, свернувшись в клубок, и смотрел в одну точку. Свет погас. Окончательно.

Тэхён подошел и опустился рядом с ним.

– Гук-и…

Чонгук не реагировал. Тэхён коснулся его плеча, но тот даже не вздрогнул. Он был пуст. Оболочка. Абсолютная, звенящая пустота. Это было страшнее любой истерики. Тот Чонгук, который бился головой о стену, был жив. Он боролся. Этот — сдался.

Тэхён понял, что совершил непоправимое. Он не просто нажал на кнопку. Он взорвал весь мир Чонгука, оставив после себя выжженную пустыню.

– Мы уходим, – прошептал он, поднимая безвольное тело альфы на руки. Чонгук был легким, как ребенок. Он не сопротивлялся. Он просто обмяк в руках Тэхёна, уткнувшись лицом в его грудь.

Всю дорогу до дома они ехали в мертвой тишине. Чонгук не смотрел на Тэхёна. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо огни города, но не видел их. Его рука не искала ладонь Тэхёна. Он сидел на своем сиденье, отделенный пропастью в десять сантиметров.

Вернувшись в пентхаус, Тэхён раздел его, как куклу, и уложил в кровать. Чонгук подчинялся механически. Его глаза были открыты, но пусты. В них не было ничего. Ни страха, ни боли, ни любви. Ничего.

Тэхён лег рядом, но Чонгук не прижался к нему. Он продолжал лежать на своей половине кровати, ровно, неподвижно, глядя в потолок.

– Чонгук, – Тэхён не выдержал этой тишины. – Скажи что-нибудь. Накричи на меня. Ударь меня. Только не молчи.

Чонгук медленно повернул голову. Он посмотрел на Тэхёна долгим, пустым взглядом.

– Ты ушел, – сказал он. Без эмоций. Просто констатировал факт.

– Я не ушел. Я был там. Я бы не ушел.

– Ты сказал, что уйдешь, – так же ровно произнес Чонгук. – Ты был готов уйти. Оставить меня.

– Это было неправда! Я просто хотел, чтобы ты…

– Я понял, – перебил его Чонгук. И от этого спокойного «я понял» у Тэхёна по спине пробежал ледяной ужас. – Я всё понял. Якорь… он не должен выбирать. Он должен просто держать. А если он начинает выбирать… он становится опасным.

Он отвернулся к стене.

– Я устал, Тэ. Я очень устал.

Тэхён лежал рядом, чувствуя холод, исходящий от спины альфы. Он не мог его обнять. Между ними выросла невидимая стена, построенная из одной-единственной фразы: «Я ухожу».

Он понял, что его эксперимент провалился самым оглушительным образом. Он пытался найти для Чонгука внешний источник света, хрустальный якорь. Но этот якорь оказался слишком хрупким, а зависимость Чонгука – слишком сильной. Он не вылечил его. Он дал ему новую дозу, а потом жестоко отнял, спровоцировав самую страшную ломку. И в процессе сломал последнее, что у них было, – абсолютное, безоговорочное доверие.

Тэхён смотрел в темноту. Он проиграл. И теперь ему предстояло жить с последствиями.

Утром Тэхён проснулся от того, что на него смотрели. Чонгук сидел на кровати и пристально изучал его лицо. В его взгляде больше не было пустоты. Там была тихая, холодная решимость.

– Доброе утро, – сказал Тэхён, и его голос охрип от напряжения.

– Мы больше не поедем к Чимину? – спросил Чонгук. Это был не вопрос. Это было утверждение.

– Нет, – подтвердил Тэхён. – Больше не поедем.

– Хорошо, – Чонгук кивнул. Он протянул руку и коснулся щеки Тэхёна. Его пальцы были холодными. – Значит, остался только ты. Единственный якорь. Ты ведь больше не будешь выбирать, Тэ?

Тэхён закрыл глаза, сглатывая ком в горле.

– Не буду, Чонгук. Никогда.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Чонгук удовлетворенно кивнул. Он лег обратно и, как ни в чем не бывало, прижался к Тэхёну, обвив его руками и ногами с привычной силой. Он снова нашел свою гавань.

Тэхён обнял его в ответ, чувствуя, как его собственная душа покрывается коркой льда. Он смотрел на белый потолок их золотой клетки. Хрустальный якорь разбился вдребезги. И теперь, чтобы удержать их обоих на плаву в этом безбрежном океане безумия, у них остался только один — железный, тяжелый, беспощадный. Имя которому было Ким Тэхён.

Он окончательно принял свою роль. Он не был спасителем. Он был тюремщиком. И его пожизненное заключение только что началось. На этот раз — без права на надежду.