← Назад к обзору

вместе навсегда

Сделка с Дьяволом

Тишина в пентхаусе стала физической. Она давила на барабанные перепонки, сгущалась в углах, оседала пылью на дорогих поверхностях. Прошло три дня с тех пор, как они вернулись из дома Чимина. Три дня, за которые Чон Чонгук не произнес ни слова.

Он не кричал. Не плакал. Не бился в истерике. Он просто… выключился.

Тэхён находил его в самых разных местах квартиры: сидящим на полу в гардеробной и смотрящим на ряд ботинок Тэхёна; стоящим у панорамного окна и глядящим на город пустыми, не видящими глазами; лежащим на кровати в позе эмбриона, но с открытым, стеклянным взглядом. Он не ел, если Тэхён не вкладывал ложку ему в рот. Он не пил, если Тэхён не подносил стакан к его губам. Он не двигался, пока Тэхён не брал его за руку и не вел за собой.

Это было страшнее, чем любой крик. Страшнее, чем любая агрессия. Это была смерть души в живом, дышащем теле. Тэхён потерял его. Не физически. Гораздо хуже. Он смотрел на прекрасную, но пустую оболочку, в которой больше не было его Гука. Его ультиматум, его жестокая игра в «он или я» — всё это сработало не так, как он ожидал. Он не просто сломал игрушку. Он стер ее исходный код.

На четвертый день Тэхён не выдержал. Он сидел в своем кабинете, пытаясь работать, но не мог сфокусироваться. Он то и дело бросал взгляд на диван, где сидел Чонгук, неподвижный, как изваяние. Он сидел в одной позе уже три часа, глядя на свои руки, лежащие на коленях.

Тэхён поднялся и подошел к нему.

– Гук-и, – тихо позвал он.

Никакой реакции.

– Чонгук, посмотри на меня.

Молчание.

Тэхён опустился перед ним на колени и взял его холодные руки в свои.

– Прости меня. Я был неправ. Я был чудовищем. Я больше никогда так не поступлю. Только, пожалуйста, вернись. Скажи что-нибудь.

Чонгук медленно, с усилием, словно механизм, проржавевший от долгого бездействия, поднял голову. Его глаза сфокусировались на лице Тэхёна. На мгновение Тэхёну показалось, что он видит в них проблеск сознания. Но это была лишь игра света. Взгляд оставался пустым.

– Якорь сломался, – прошелестел Чонгук. Его голос был сухим и безжизненным, как шелест осенних листьев. – Теперь будет только темнота.

Он снова опустил голову, и тишина вновь поглотила комнату.

Тэхён почувствовал, как волна ледяного, первобытного ужаса поднимается из глубины его души. Он мог управлять корпорациями, сокрушать конкурентов, заставлять мир прогибаться под себя. Но он был абсолютно бессилен перед этой тишиной. Он был готов на всё, чтобы ее разрушить. На любую сделку. С кем угодно.

Он поднялся, его руки дрожали. Он отошел к бару, налил себе виски и залпом выпил. Жгучая жидкость не принесла облегчения. В его голове созревал план. Опасный. Безумный. Последний.

Он достал телефон и набрал номер Чимина.

– Алло? – голос Чимина был настороженным.

– Мы приедем, – без предисловий сказал Тэхён.

– Тэ, ты уверен? – в голосе друга слышался страх. – После того, что было… Я не думаю, что это хорошая идея. Для Чонгука. И для Соджуна.

– На час, – отрезал Тэхён. – Мы приедем ровно на один час. Я буду контролировать каждую секунду. Пожалуйста, Чимин. Это… это необходимо.

Чимин молчал несколько секунд. Он слышал в голосе Тэхёна не приказ, а отчаяние.

– Хорошо, – наконец выдохнул он. – Приезжайте.

Тэхён подошел к Чонгуку.

– Вставай. Мы едем.

Чонгук не пошевелился.

– Мы едем к Соджуну, – добавил Тэхён.

И это сработало. Едва заметная дрожь прошла по телу альфы. Он медленно поднял голову, и в его пустых глазах впервые за четыре дня мелькнула искра. Искра вопроса. Надежды.

– К… Соджуну? – прохрипел он.

– Да. Мы едем к твоему маленькому жучку, – Тэхён заставил себя улыбнуться, хотя чувствовал себя так, будто продает душу. – Но только на час.

***

Как только дверь квартиры Чимина открылась, и в воздухе появился знакомый запах молока и персиков, Чонгук преобразился. Он отпустил руку Тэхёна и, как сомнамбула, идущая на свет, шагнул в гостиную. Там, в манеже, лежал Соджун, увлеченно грызущий яркую игрушку.

Чонгук опустился на колени у манежа. Он не смел прикоснуться. Он просто смотрел. И Тэхён, стоявший позади, видел, как его альфа оживает. Буквально. Как в его глазах появляется цвет, как расслабляются мышцы лица, как на губах рождается тень улыбки.

– Можно? – прошептал Чонгук, глядя на Чимина.

Чимин, которому Тэхён успел всё объяснить, кивнул. Он подошел, достал сына из манежа и осторожно передал его на руки Чонгуку.

И чудо повторилось.

Чонгук принял ребенка с благоговением, прижал к себе и уткнулся лицом в его макушку, вдыхая детский запах. Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Первая слеза за четыре дня. Слеза жизни.

Тэхён наблюдал за этим со стороны, из своего кресла. Его сердце разрывалось на части. Он видел, как Чонгук снова становится собой. Он качал малыша, что-то шептал ему, его лицо светилось таким счастьем, такой полнотой бытия, которых Тэхён не мог ему дать.

Он был лекарством. Но лекарством чужим, заимствованным. И у него был срок годности. Ровно шестьдесят минут.

Тэхён смотрел на часы. Пятьдесят минут. Пятьдесят пять. Пятьдесят девять.

– Чонгук, – его собственный голос показался ему чужим и жестоким. – Пора.

Чонгук вздрогнул, будто его ударили. Он посмотрел на Тэхёна с мольбой.

– Еще пять минуточек… пожалуйста, Тэ…

– Нет, – твердо сказал Тэхён, поднимаясь. – Мы договорились. Час.

Он подошел и протянул руки, чтобы забрать ребенка. Чонгук отшатнулся. В его глазах снова начал разгораться огонь паники.

– Не забирай…

– Я не забираю. Его заберет Чимин. А мы поедем домой, – Тэхён использовал весь свой авторитет, всю свою силу. – Чонгук. Отдай. Ребенка.

Он не стал угрожать. Он просто смотрел. И Чонгук, помня урок прошлой недели, сломался. Он медленно, словно отрывая от себя кусок плоти, протянул Соджуна подошедшему Чимину.

Как только ребенок оказался в чужих руках, свет в глазах Чонгука погас. Щелк. И снова перед ними была пустая, сломленная оболочка.

Тэхён взял его за руку, которая мгновенно стала ледяной, и повел к выходу.

– Спасибо, – бросил он Чимину через плечо.

– Тэ, это жестоко, – успел прошептать ему вслед Чимин.

«Я знаю», – подумал Тэхён, но ничего не сказал.

В машине Чонгук молчал. Он сидел, отвернувшись к окну, и Тэхён видел в боковом зеркале, как его плечи мелко дрожат. А потом он услышал звук, который разбил остатки его сердца. Тихий, сдавленный плач. Чонгук не рыдал. Он плакал беззвучно, глотая слезы, и его тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий. Это был плач человека, у которого отняли последнюю надежду.

– Прекрати, – глухо сказал Тэхён, сжимая руль так, что побелели костяшки.

Плач не прекратился. Он стал только отчаяннее.

– Чонгук, я сказал, прекрати!

Бесполезно. Этот тихий, душераздирающий звук заполнял салон автомобиля, проникал под кожу, вгрызался в мозг. Тэхён чувствовал, что сходит с ума. Он не мог этого выносить. Не мог.

Он резко затормозил у обочины, съехав на пустую улицу в тихом жилом квартале. Он повернулся к Чонгуку.

– Посмотри на меня.

Чонгук медленно повернул заплаканное, опухшее лицо. В его глазах была такая вселенская скорбь, что Тэхёну захотелось выть.

– Ты хочешь, чтобы он был с тобой всегда? – спросил Тэхён. Его голос был хриплым.

Чонгук судорожно кивнул, не в силах говорить.

– Но он не наш, Чонгук. Он принадлежит Чимину и Хосоку. Мы не можем его забрать.

Новая волна рыданий сотрясла тело альфы.

– Но… – Тэхён наклонился к нему, заглядывая прямо в душу. В его голове опасный план, идея-фикс, обрела четкие, страшные очертания. – Что если… что если у нас будет свой?

Чонгук замер. Плач оборвался на полувздохе. Он уставился на Тэхёна, не веря своим ушам.

– Что?

– Свой ребенок, – повторил Тэхён, и каждое слово было как шаг по раскаленным углям. – Такой же маленький. Который будет пахнуть молоком. Которого никто и никогда у тебя не заберет. Потому что он будет наш. Твой. И мой.

Чонгук смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых медленно, как рассвет, загорался свет. Не просто искра. А огромное, слепящее солнце надежды.

– Наш? – прошептал он. – Настоящий?

– Да.

– Только наш?

– Только наш, – подтвердил Тэхён, чувствуя, как заключает сделку. Не с Чонгуком. С самим Дьяволом. Он покупал спокойствие своего альфы. А ценой была новая, еще не рожденная жизнь, которой предстояло стать лекарством. Живым якорем.

– Тэ… – Чонгук подался вперед и коснулся его щеки дрожащей рукой. Его глаза сияли. Он больше не плакал. Он улыбался. Той самой, настоящей, кроличьей улыбкой. – Да. Да, Тэхён-а! Я хочу! Я очень хочу!

Он бросился на Тэхёна, обнимая его так крепко, что захрустели кости. Он целовал его в щеки, в шею, в губы — сумбурно, жадно, пьяно. Это был не просто поцелуй. Это было поклонение. Благодарность божеству, которое подарило ему спасение.

Тэхён отвечал на его поцелуи механически. Он обнимал его, вдыхал его запах, в котором к ноткам хвои и соли примешивался новый, пьянящий аромат — аромат безумной, всепоглощающей надежды. Он получил то, чего хотел. Тишину. Улыбку. Своего прежнего Гука.

Но внутри него была ледяная пустота. Он только что приговорил своего будущего ребенка к роли пожизненного костыля для сломленного человека. Он только что запер себя в клетке еще надежнее.

***

Девять месяцев пролетели как в тумане. Чонгук преобразился. Он снова стал тенью Тэхёна, но теперь это была счастливая, заботливая тень. Его одержимость Соджуном полностью переключилась на растущий живот Тэхёна.

Он следил за его питанием. Он заставлял его гулять по их огромной террасе, превращенной в зимний сад. Он читал будущему ребенку сказки, прижимаясь ухом к животу. Он охранял Тэхёна, как самый ценный артефакт в мире. Он охранял свое будущее лекарство.

Тэхён позволял ему это. Он играл свою роль. Роль инкубатора. Он чувствовал, как внутри него растет новая жизнь, но не испытывал к ней ничего, кроме сложной смеси из чувства долга и глухой вины. Он не выбирал имя. Он не покупал детские вещи. Он просто ждал. Ждал, когда его сделка будет исполнена.

Роды были тяжелыми. Но когда всё закончилось, и медсестра вложила ему на руки кричащий сверток, Тэхён не почувствовал ничего. Он посмотрел на сморщенное красное личико, на темный пушок на голове и отстраненно отметил: «Альфа. Похож на Чонгука».

А потом в палату вошел Чонгук.

Он замер на пороге, бледный, испуганный. Он медленно подошел к кровати. Его взгляд был прикован к свертку в руках Тэхёна.

– Это… он? – прошептал Чонгук.

– Он, – кивнул Тэхён. – Наш.

Он протянул ребенка Чонгуку. Альфа принял его с такой осторожностью, будто держал в руках самое хрупкое сокровище мира. Он заглянул в личико малыша, который как раз перестал плакать и открыл глаза.

И Тэхён увидел, как его мир окончательно и бесповоротно исцелился.

Лицо Чонгука озарилось таким светом, таким чистым, незамутненным счастьем, что на это было больно смотреть. Он прижал ребенка к груди и заплакал. Но теперь это были слезы не горя, а абсолютной, совершенной радости.

– Привет, – прошептал он сквозь слезы. – Привет, мой хороший… Мой маленький якорь… Я Чонгук. Я твой папа. И я никогда-никогда тебя не отпущу.

Тэхён лежал на больничной койке, смертельно уставший, и смотрел на эту идиллическую картину. Его альфа, его любимый, его сломленный Гук, был исцелен. Он был счастлив. Он был цел.

Сделка состоялась.

Но глядя на то, как Чонгук кружит по палате с их сыном на руках, что-то шепча ему и не сводя с него обожающего взгляда, Тэхён впервые за долгие месяцы почувствовал не пустоту.

Он почувствовал страх.

Потому что он не был частью этой картины. Он был лишь тем, кто ее создал. Художником, оставшимся за рамой.

Он смотрел на своего альфу, который нашел себе новый, собственный, нерушимый якорь. И на своего сына, которому с рождения была уготована роль спасательного круга.

И он, Ким Тэхён, создатель этого хрупкого рая, оказался в нем самым одиноким человеком. Он выиграл. Он вернул себе Чонгука. Но цена этой победы оказалась выше, чем он мог себе представить. Он получил идеальную семью. И потерял в ней себя. Навсегда.