Волк Мибу
Лабиринт Отражений
Затишье, наступившее после второго испытания, было обманчивым, как штиль перед тайфуном. Хогвартс гудел. Имя Гарри Поттера, или Окиты Хадзимэ, как он сам себя называл, было у всех на устах, но произносили его теперь с новой интонацией. Ушли насмешки и презрение. Их сменили страх, недоумение и, что было самым странным, — восхищение.
Студенты расступались перед ним в коридорах. Он больше не был просто странным чемпионом-самозванцем. Он стал легендой. Призраком из другого мира, который двигался с нечеловеческой скоростью, побеждал драконов без единого заклинания и публично бросал вызов самому Альбусу Дамблдору. Его молчаливая, смертоносная аура и холодные зеленые глаза делали то, с чем не справлялась никакая магия — заставляли людей молчать и думать.
Его друзья тоже стали частью этой легенды. Огромный верзила с надписью «Зло» на спине, который мог раскалывать валуны голыми руками. Хладнокровный мечник с волчьим взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Изящный рыжеволосый бродяга с вежливой улыбкой, за которой чувствовалась сталь. Прекрасная, как лисица-кицунэ, целительница с фиалковыми глазами, которая, по слухам, могла приготовить яд из одуванчика и противоядие из крапивы. Они были его стаей, его кланом, и весь замок чувствовал их сплоченность — дикую, чужеродную и нерушимую.
Хадзимэ не обращал на это внимания. Он был сосредоточен на последнем испытании. Лабиринт. Сама идея казалась ему абсурдной. Блуждать в живой изгороди в поисках приза, пока на тебя нападают магические твари. Это была не битва, а цирк. Но он знал — в этом цирке его ждет нечто большее. Дамблдор, Волдеморт… все нити вели туда, в центр этого лабиринта.
Он нашел уединение на Астрономической башне. Высоко над суетой замка, на холодном ветру, он мог дышать. Он стоял у парапета, глядя на раскинувшиеся внизу земли. Запретный Лес, Черное озеро, далекие холмы. Этот мир был ему чужим. Красивым, но враждебным.
– Я знала, что найду тебя здесь.
Он не обернулся. Он почувствовал ее задолго до того, как она заговорила. Лили Поттер. На этот раз она была одна, и в ее приближении не было ни гнева, ни надменности. Только отчаянная, всепоглощающая боль.
– Я просила их пропустить меня, – тихо сказала она, останавливаясь в нескольких шагах. – Того… рыжеволосого. Кэнсина. Он позволил.
Хадзимэ молчал, продолжая смотреть вдаль.
– Гарри… пожалуйста, – ее голос дрогнул. – Скажи хоть что-нибудь. Накричи на меня. Ударь. Что угодно, только не это молчание. Оно убивает меня.
Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глубине зеленых глаз бушевала ледяная буря.
– Что вы хотите услышать, Поттер-сан? – его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. – Что я рад вас видеть? Что я скучал? Это будет ложью.
– Я хочу понять, – прошептала она, делая еще один шаг. – Что с тобой стало? Кто сделал тебя таким? Таким… холодным.
Он издал короткий, лишенный веселья смешок.
– Кто сделал меня таким? – переспросил он. – Вы. Твой муж. И ваш драгоценный Дамблдор. Вы сделали меня таким, когда решили, что один сын-герой лучше, чем двое обычных. Когда выбросили меня, как бракованную игрушку.
– Мы хотели защитить тебя! – воскликнула она, и в ее голосе прозвучали заученные фразы Джеймса. – Вся слава, все внимание досталось Годрику. На тебя бы охотились, ты был бы в опасности! Мы отправили тебя к моей сестре, чтобы ты рос в безопасности, вдали от всего этого!
Хадзимэ смотрел на нее долго, изучающе. А потом он заговорил. И его тихий, бесстрастный голос был страшнее любого крика.
– В безопасности? Вы называете это безопасностью? – он сделал шаг к ней, и она невольно отступила. – Давайте я расскажу вам про вашу «безопасность», Лили Поттер. Моим домом был чулан под лестницей. Темный, пыльный, полный пауков. Я спал на старом матрасе и часто засыпал голодным, потому что моя «безопасность» в лице вашей сестры и ее мужа считала, что я не заслуживаю еды.
Лили побледнела как полотно, прижимая руку ко рту.
– Они били меня, – продолжал он тем же ровным тоном, словно читал отчет. – Не сильно. Так, чтобы не оставлять слишком заметных следов. Затрещины, пинки, удары ремнем… особенно когда я делал что-то «ненормальное». Когда по моему желанию зажигалась лампочка, или когда порезы на руках заживали слишком быстро. Они пытались выбить из меня магию. Выбить из меня то, кем я был.
– Нет… – прошептала Лили. – Петунья… она не могла…
– Она могла, – отрезал он. – Она ненавидела вас. И она выместила всю свою ненависть на мне. Я был для них не племянником. Я был уродом. Обузой. Бесплатным рабом. Я готовил, убирал, работал в саду, пока их сын, жирный и избалованный Дадли, смотрел телевизор и ломал свои игрушки. Это была ваша «безопасность».
Он подошел совсем близко, и она увидела в его глазах нечто страшнее ненависти — полное, выжженное дотла безразличие.
– В одиннадцать лет я был на грани. Я был сломлен. Голодный, избитый, запертый в своем чулане. Я не хотел больше жить в этом мире. Я молился всем богам, о которых когда-либо слышал, чтобы они забрали меня. Куда угодно. И магия, дикая, необузданная магия отчаяния, услышала меня. Она швырнула меня сквозь время и пространство. Я очнулся в Японии, в 1862 году, полумертвый от голода и истощения. Меня нашла семья самурая. Простые, бедные люди. Они не знали, кто я. Они увидели умирающего ребенка, и они спасли меня. Они накормили меня, обогрели, дали мне имя и семью. Семью, которой у меня никогда не было.
Слезы текли по щекам Лили, но она не замечала их. Ужас от его рассказа парализовал ее.
– Вы не защищали меня, – закончил он, и его голос стал твердым, как сталь. – Вы приговорили меня к медленной смерти. Моя семья нашла меня, когда я умирал. Но это была не ваша семья. Это были Окита. Так что не смейте говорить о защите. Вы ничего о ней не знаете.
Он отвернулся, снова глядя на горизонт. Разговор был окончен. Он выплеснул яд, который копился в нем годами. Не для нее. Для себя.
Лили стояла за его спиной, сотрясаясь от рыданий. Она хотела что-то сказать, извиниться, но понимала — слова бесполезны. Пропасть между ними была слишком глубока. Она была вырыта не годами разлуки, а годами боли, которую она, его мать, позволила ему пережить. Она развернулась и, спотыкаясь, побрела прочь, унося с собой страшную правду, которая разрушила ее мир.
Когда шаги затихли, из тени выступил Кэнсин.
– Это было необходимо, Хадзимэ-доно, – тихо сказал он. – Иногда, чтобы рана начала заживать, ее нужно вскрыть.
– Она не заживет, – так же тихо ответил Хадзимэ. – Некоторые раны остаются навсегда. Они просто перестают кровоточить.
***
Вечером в их башне царила деловая атмосфера. Мисао, с гордым видом, расстелила на полу огромный лист пергамента. Это была детальная, до последнего поворота, карта лабиринта.
– Я и ребята несколько ночей там лазили, – докладывала она. – Изгородь живая, постоянно меняется, но есть закономерности. Основные проходы остаются на месте. Мы отметили все известные ловушки: соплокони, акромантулы в западном секторе, сфинкс у центрального прохода…
Аоси, склонившийся над картой, указал на несколько точек.
– Это не просто ловушки. Это охранные посты. Они расставлены так, чтобы прикрывать друг друга и направлять чемпионов по определенным маршрутам. Прямой путь к центру — самый опасный.
– Классическая тактика запугивания, – вмешался Сайто, закуривая свою неизменную сигарету. – Они хотят измотать вас, заставить паниковать, совершать ошибки. Они ждут, что вы будете пробиваться с боем.
– Но мы не будем, – сказал Хадзимэ, его взгляд скользил по карте. Он видел не препятствия, а маршрут. – Мы не будем играть в их игру.
Он посмотрел на своих друзей.
– Аоси-сан, ваша задача — периметр. Вы и Мисао с ее людьми будете снаружи. Если что-то пойдет не так, если они попытаются вмешаться извне — вы мой резерв.
Аоси и Мисао согласно кивнули.
– Сайто-сан, Сано, вы — мой отвлекающий маневр. Когда я войду в лабиринт, вы устроите шум на противоположной стороне. Небольшой, но заметный. Взрыв, крики… что-то, что отвлечет внимание судей и части магических стражей на несколько минут.
– Сделаем! – ухмыльнулся Саносукэ, хрустнув костяшками. – Давно хотел проверить на прочность их трибуны!
– Не переусердствуй, – предупредил Сайто, не отрывая взгляда от карты. – Нам нужен отвлекающий маневр, а не объявление войны.
– Кэнсин, Каору, Яхико, – Хадзимэ посмотрел на них. – Вы — мой моральный тыл. Просто будьте там. Зная, что вы на трибунах, я буду спокойнее.
– Мы будем там, Хадзимэ-доно, – мягко улыбнулся Кэнсин.
– А что же я? – спросила Мэгуми, стоявшая рядом с ним.
Хадзимэ повернулся к ней. Он взял небольшую сумку, висевшую у него на поясе. В ней были маленькие фляжки и свертки, которые она готовила для него последние несколько дней.
– Ты уже сделала свою часть, – сказал он. – Противоядия от большинства известных ядов. Стимуляторы, чтобы бороться с усталостью. Дымовые шашки с усыпляющим газом. Ослепляющие порошки. Ты — мой арсенал.
Он замолчал, обводя взглядом свою семью.
– Они думают, что я пойду туда один. Они ошибаются. Каждый из вас пойдет со мной. Мой план прост. Я не буду сражаться с монстрами. Я не буду решать загадки. Я буду использовать скорость и скрытность. *Сюкути* и техники ниндзюцу, которым меня научили. Я пройду сквозь лабиринт, как призрак. Моя цель — центр. Взять кубок и закончить этот фарс.
– А если в центре тебя будет ждать не только кубок? – спросил Сайто, и его вопрос повис в воздухе. Все понимали, о чем он говорит.
– Тогда, – Хадзимэ положил руку на рукоять своей катаны, – я сделаю то, что должен был сделать этот мир много лет назад. Уничтожу зло у его истока.
***
Позже той ночью, когда все разошлись, готовясь к завтрашнему дню, Хадзимэ остался в гостиной один. Он сидел на полу, скрестив ноги, и методично чистил свою катану. Мягкая ткань, смоченная в масле, скользила по безупречной стали, отражавшей огонь в камине. Это был ритуал, помогавший ему очистить разум.
Дверь спальни тихо скрипнула, и вошла Мэгуми. Она была в простом ночном кимоно. Не говоря ни слова, она подошла и села напротив него. Она взяла чистую ткань и начала полировать ножны. Они работали в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в камине и тихим шорохом ткани о металл и лакированное дерево.
– Ты боишься? – наконец спросила она, не поднимая головы.
Он на мгновение замер.
– Нет, – честно ответил он. – Я не боюсь лабиринта или монстров. Я не боюсь даже Волдеморта. Я боюсь другого.
Он вложил клинок в ножны с тихим, плавным щелчком и отложил меч в сторону.
– Я боюсь, что, когда все это закончится, я не смогу остановиться. Что та пустота, которую я чувствую, когда сражаюсь… что она поглотит меня. Что я забуду, как быть человеком.
Он поднял на нее глаза, и в них была неприкрытая уязвимость, которую он не показывал никому.
– Я боюсь, что забуду, как это — держать тебя за руку, а не меч.
Мэгуми отложила ножны и подвинулась к нему. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. Ее фиалковые глаза были серьезны и полны любви.
– Посмотри на меня, Окита Хадзимэ. Ты не забудешь. Потому что я тебе не позволю. Потому что Кэнсин не позволит. И даже Саносукэ, при всей его глупости, не позволит. Мы — твой якорь. Мы — твой дом.
Она провела пальцем по шраму на его лбу.
– Этот шрам — твое прошлое. То, что они с тобой сделали. Но он не определяет тебя. Тебя определяет то, что ты сделал после. Ты выжил. Ты нашел нас. Ты полюбил.
Она наклонилась и нежно поцеловала его. Поцелуй был тихим, успокаивающим. Он не был полон страсти, как в прошлые разы. Он был полон обещания.
– Когда ты войдешь в этот лабиринт, – прошептала она ему в губы, – помни не о мести. Помни о додзё Камия Кассин. О запахе цветущей сакуры. О вкусе моего чая. О том, как Сано храпит после бутылки сакэ. Помни о доме. Сражайся не для того, чтобы уничтожить их. Сражайся, чтобы вернуться к нам.
Он обнял ее, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Он вдыхал запах ее волос, чувствуя, как его собственное сердцебиение замедляется, входя в резонанс с ее. Она была права. Месть была лишь топливом. Целью было возвращение.
– Я вернусь, – прошептал он. – Я обещаю.
Они сидели так долго, в объятиях друг друга, пока огонь в камине не начал угасать. В эту ночь они не занимались любовью. Они просто были вместе, и эта близость была сильнее любой страсти. Это было единение двух душ, нашедших друг друга посреди хаоса двух миров.
***
Вечер третьего испытания был прохладным и звездным. Огромный стадион для квиддича был переоборудован. В центре его зиял темный, зловещий вход в лабиринт. Трибуны ревели.
Хадзимэ стоял вместе с другими чемпионами, ожидая сигнала. Он был спокоен. Его взгляд скользнул по трибунам. Он нашел своих. Они стояли плотной группой, выделяясь на фоне толпы в мантиях. Кэнсин ободряюще кивнул ему. Саносукэ показал большой палец. И Мэгуми… она просто смотрела на него, и в ее взгляде была вся вера мира.
Он мельком увидел Поттеров. Джеймс выглядел напряженным и злым. Годрик — бледным и напуганным. Лили смотрела на него с болью и надеждой. Он отвел взгляд. Они были отражениями из прошлого, призраками в его личном лабиринте.
– Чемпионы, займите свои места! – прогремел голос Дамблдора.
Хадзимэ подошел к своему входу. Темнота внутри живой изгороди казалась густой и материальной. Она пахла влажной землей, прелыми листьями и магией.
Прозвучал пушечный выстрел.
Годрик и Крам ринулись внутрь. Флёр, помедлив, последовала за ними.
Хадзимэ не двинулся с места. Он ждал.
Спустя ровно тридцать секунд с противоположной стороны стадиона раздался грохот и повалил густой цветной дым. Крики, ругань… Саносукэ и Сайто начали свою часть представления. Внимание судей, включая Дамблдора, на мгновение метнулось туда.
В этот самый миг Хадзимэ шагнул в темноту.
Он не побежал. Он растворился. Его тело стало тенью, его шаги — беззвучными. Он вошел в лабиринт отражений, где за каждым поворотом его ждали не только монстры, но и призраки его собственного прошлого. Но теперь он знал, за что сражается. И он был готов встретить их всех.