Вольная героиня "Стрелок"
Закон сохранения импульса
Воспоминание о руинах вспыхнуло и погасло в его алых глазах, оставив после себя лишь едкую, выжженную пустоту.
Бакуго помнил войну. Он помнил запах паленого мяса, оплавленный асфальт Джаку и хруст собственных костей, когда тело отказывалось повиноваться законам гравитации и биологии. Он помнил, каково это — висеть на волоске от небытия, зная, что за твоей спиной рушится целый мир, а впереди нет ничего, кроме белесой ухмылки чудовища. И он слишком хорошо помнил тех, чьи имена потом зачитывали на закрытых мемориалах монотонными, казенными голосами чиновников из министерства.
– Твой старик держал этот чертов цех одними зубами, – глухо произнес Бакуго. Его голос больше не звенел истеричной яростью, он опустился до низкого, опасного рокота. – Пока герои из верхушки делили сектора и эвакуировали богатеньких уродов, он встал под перекрытие и держал его, пока гражданские ползли к реке. Комиссия закрыла дело, потому что признать его правоту значило признать, что половина гребаного штаба обосралась в координации.
Нацуки не шелохнулась. Дождевые капли стекали по ее щекам, смывая серую копоть, но лицо оставалось застывшей маской из бледного фарфора. Только пальцы в черной перчатке без пальцев чуть сильнее вжались в край металлического контейнера.
– Это не меняет уравнений, Бакуго, – ее голос звучал непривычно тихо на фоне шумящего ливня. – Прошлое неизменно. Ошибки прошлого не подлежат калибровке.
– Да неужели?! – Бакуго резко шагнул вперед, сокращая разделявшие их два метра до одного вздоха. – А какого хрена ты тогда здесь забыла?! Какого хрена ты полезла в эту консервную банку, зная, что синдикат ждет тебя с взрывателями наготове?! Ты пришла сюда сдохнуть, стрелок хренов! Ты хотела красиво закончить свой чертов счет, прикрывшись отцовскими бумажками!
– Я пришла забрать то, что принадлежит моей семье, – отрезала Нацуки, вскинув подбородок. В ее янтарных глазах вспыхнул сухой, холодный огонь. – Мой отец потратил пятнадцать лет жизни на разработку кинематических компенсаторов для людей с повреждениями опорно-двигательного аппарата. Для тех, кого причуды искалечили или оставили ни с чем. Эти чертежи не должны были попасть на подпольный аукцион торговцев оружием. Они предназначались не для убийств.
– И ради этого ты решила превратиться в фарш?! – взревел Бакуго, ткнув дымящимся пальцем ей в грудь, прямо в металлический медальон. – Ты, мелкая высокомерная дрянь! Ты считаешь себя умнее всех, потому что научилась складывать винтовку в косу и мерить температуру воздуха?! Ты твердишь, что ты — гребаный механизм! Но механизмы не лезут в петлю из-за сантиментов! Ты просто винишь себя за то, что родилась пустой, и пытаешься доказать мертвому человеку, что стоила его времени!
Слова ударили больнее, чем осколочная граната.
Нацуки дернулась, словно от физического удара. Внутри нее, в той самой глубине, где годами выстраивались строгие защитные решетки из формул, законов Ньютона и кинематических схем, что-то с оглушительным скрежетом надломилось.
Она вспомнила свой детский стол. Запах канифоли. Свои маленькие ладони, дрожащие над листом миллиметровки, и строгий, непроницаемый профиль отца. «Ты должна быть сильнее любого из нас, Нацуки». Она думала, что это был приказ. Требование компенсировать дефект, заполнить позорную пустоту отсутствующего гена сверхспособности. И только сейчас, стоя под дождем перед этим бешеным, опаленным порохом парнем, она впервые услышала в тех словах не холодную требовательность, а отчаянный, беспомощный страх родителя, который знал, насколько жесток этот мир к слабым.
– Ты ничего не знаешь обо мне, – процедила Нацуки. Ее губы побелели. – И о моем отце ты не знаешь ничего.
– Я знаю, как выглядит человек, который ставит крест на собственной жизни! – рявкнул Бакуго, нависая над ней. – Я видел таких идиотов! Один из них годами ломал себе пальцы, думая, что обязан спасти каждого сопливого придурка ценой своего мяса! Вы все одинаковые! Вы строите из себя святых мучеников, а потом остальным приходится вытаскивать ваши оторванные конечности из-под бетона!
Он тяжело дышал. Горячий пар вырывался из его ноздрей, смешиваясь с холодным дыханием Нацуки.
Внезапно вой сирен вдали, со стороны центральной трассы Кавасаки, сменился другим звуком.
Тяжелый, ритмичный механический рокот.
Это не были полицейские машины. Звук шел со стороны заброшенных химических отстойников на севере комбината. Низкочастотный гул многоцилиндровых дизелей, сопровождаемый свистом пневматических нагнетателей и глухим лязгом гусеничных траков.
Нацуки мгновенно подобралась. Эмоции, едва успевшие прорвать плотину ее хладнокровия, были загнаны обратно в глухой бункер сознания за доли секунды. Включился внутренний сканер.
– Три тяжелые единицы, – произнесла она, глядя в темноту за разрушенной стеной ангара. – Бронетехника полукустарной сборки. Класс защиты: противопульный, усиленный локальными генераторами силовых полей. Они шли по запасному периметру, вне зоны видимости уличных камер.
Бакуго оскалился. Ярость на его лице мгновенно переплавилась в хищное, предвкушающее выражение бойца, почуявшего настоящую добычу.
– «Ржавый замок», – прорычал он, разминая плечи. Суставы хрустнули, как сухие ветки под сапогом. – Подчищают за собой хвосты. Тот хитиновый кусок дерьма был всего лишь наживкой. Настоящая зачистка приехала следом, чтобы сравнять завод с землей вместе с нами и химикатами.
– В центральной машине находится импульсный излучатель направленного действия, – Нацуки уже вскинула винтовку к плечу, прильнув глазом к оптике. Линзы прицела сменили режим на термальный, рассекая дождевую стену. – Они не собираются вступать в ближний бой. Они выкатят установку на прямую наводку и зальют этот ангар термитной смесью на дистанции ста пятидесяти метров. Твой взрыв выжег крышу, мы находимся в идеальном колодце для поражения сверху.
– Значит, мы сотрем их до того, как они нажмут на кнопку, – Бакуго выставил вперед ладони, по которым с шипением заструились оранжевые ручейки концентрированного нитроглицерина.
– Лобовая атака неэффективна, – холодно перебила его Нацуки, даже не повернув головы. – Головная машина оснащена фронтальным динамическим клином. Любой взрывной импульс по фронту будет рассеян под углом в шестьдесят градусов и уйдет в землю. Ты потратишь энергию впустую, а боковые броневики накроют тебя перекрестным огнем пулеметов крупного калибра. Скорострельность: тысяча двести выстрелов в минуту на ствол. Твоя кожа не выдержит кинетического шока от двухсот попаданий за секунду.
Бакуго замер, смерив ее ядовитым взглядом.
– Ты опять учишь меня воевать, жестянка?!
– Я предлагаю расчет, – Нацуки нажала селектор на прикладе винтовки, загоняя бронебойно-зажигательный патрон в ствол. – Если тебе важнее сдохнуть героем с пробитой грудью, вперед. Но если ты хочешь уничтожить синдикат чисто — слушай параметры.
Бакуго шумно выдохнул сквозь зубы, прожигая ее взглядом. Но он не был дураком. Он был гением боя, и его инстинкты, какими бы дикими они ни казались со стороны, безошибочно признали: ее холодный анализ не имел изъянов.
– Говори, чертов калькулятор, – процедил он. – У тебя тридцать секунд.
– Правая эстакада подачи аммиака на высоте двадцати метров от земли ослаблена коррозией на восемьдесят процентов, – Нацуки говорила быстро, четко, словно читала технический формуляр. – Опорная стойка Б-4 держится на трех заклепках. Если срезать их, семитонный стальной трубопровод рухнет точно по диагонали движения колонны. Это заблокирует боковые машины и сорвет угол наведения термитной установки на три целых и пять десятых секунды.
– А головная броня? – Бакуго пригнулся, перенося вес тела на носки.
– Точка уязвимости головной машины — не лобовой лист, а воздухозаборник охлаждения силовой установки под днищем. Клиренс: сорок сантиметров. Туда невозможно попасть с земли из-за угла атаки.
Она перевела на него янтарный взгляд.
– Ты поднимешь меня на высоту двенадцати метров вертикальным импульсом. Я выбью опору эстакады первым выстрелом и пробью топливную магистраль третьей машины вторым. Когда колонна остановится, ты используешь рикошет от падающей трубы для ускорения вниз и вбиваешь взрывную волну прямо под днище головного броневика. Вектор давления — строго снизу вверх.
Бакуго смотрел на нее секунду, две. На его лице медленно расползлась дикая, почти безумная ухмылка.
– Подбросить тебя? Думаешь, выдержишь перегрузку от моего толчка, беспричудная?
– Просто сделай свою часть работы, Бакуго, – спокойно ответила Нацуки. – И постарайся не промахнуться мимо сорока сантиметров.
– Я никогда, мать твою, не промахиваюсь!
Стена ангара разлетелась веером бетонных обломков.
Тяжелый нос бронемашины, обшитый грубыми стальными листами со следами сварки, протаранил кирпичную кладку цеха. На крыше головного монстра хищно развернулась шестиствольная термитная мортира, в чьем жерле уже разгорался ядовито-малиновый огонь химического запала. Следом в пролом втягивались два бронетранспортера с турельными пулеметами.
– Огонь по периметру! Зачистить свидетелей! – взревел громкоговоритель на броневике.
– Пора! – крикнула Нацуки, сделав шаг к Бакуго и выставив подошвы ботинок под углом к его раскрытым ладоням.
Бакуго не колебался ни микросекунды. Он упал на одно колено, подставив ладони под ее ноги.
– ВЗЛЕТАЙ!
Взрыв под ее подошвами был ювелирным — Бакуго сжал площадь детонации до размера чайного блюдца, превратив ударную волну в сплошной, направленный кинетический столб без поражающего термического фактора.
Нацуки взмыла в воздух, словно выпущенная из катапульты. Перегрузка вдавила внутренности в позвоночник, ремни костюма врезались в тело, но ее руки оставались неподвижными, зафиксированными на ложе винтовки. Воздух свистел в ушах, смывая капли дождя.
Время замедлилось до частоты кадров замедленной съемки.
Десять метров. Опорная стойка Б-4. Три ржавые заклепки диаметром по двадцать миллиметров.
Нацуки затаила дыхание между ударами сердца. Поправка на восходящий тепловой поток: две сотых мила вниз.
*Щелк-БАХ.*
Сверхзвуковая вольфрамовая пуля срезала первую заклепку, срикошетила в тело двутавра и вырвала оставшиеся две с куском прогнившей стали.
Огромная, сорокаметровая плеть аммиачной трубы с чудовищным стоном металла оторвалась от перекрытий и с грохотом рухнула вниз.
Семь тонн железа упали ровно между вторым и третьим броневиками, смяв кабину одного и намертво заблокировав траекторию второго. В воздух взметнулось облако едкого аммиачного пара, шипящего на раскаленных стволах пулеметов.
Находясь на пике траектории, Нацуки передернула затвор в свободном падении.
Второй выстрел ушел вертикально вниз — в открытую решетку радиатора замыкающей машины. Бронебойный сердечник прошил блок цилиндров, заклинив поршневую группу и вызвав гидроудар моторного масла. Двигатель взорвался изнутри с глухим треском.
Колонна захлебнулась за две целых и три десятых секунды.
– МОЙ ЧЕРЕД! – раздался рев снизу.
Бакуго не просто прыгнул — он превратил само пространство вокруг себя в серию непрерывных микровзрывов. Используя падающую аммиачную трубу как трамплин, он врезался в нее подошвами на лету, оттолкнулся и метнулся вниз по крутой, параболической дуге прямо под брюхо надвигающегося головного броневика.
Термитная установка на крыше машины успела дать первый залп — сноп огня выжег остатки крыши над головой Нацуки, но экипаж уже потерял контроль над ситуацией.
Бакуго скользнул по мокрому бетону на спине, прямо под клиновидный отвал бронемашины, в те самые расчетные сорок сантиметров дорожного просвета.
Его глаза горели первобытным триумфом.
– КУШАЙ, ТВАРЬ! ДВОЙНОЙ СНАРЯД ГАУБИЦЫ!
Он вогнал обе ладони снизу в картер силовой установки и нажал внутренние клапаны детонации на предплечьях.
Взрыв внутри замкнутого пространства под днищем многотонного броневика был похож на подземный ядерный тест.
Ударной волне некуда было рассеиваться. Сжатая между бетонным полом и двенадцатью миллиметрами броневой стали, энергия плазмы вспучила днище машины внутрь, разорвала карданные валы, вывернула наружу шеститонные мосты и подбросила сорокатонную махину в воздух на высоту пяти метров, словно детскую игрушку из жести.
Машина перевернулась в воздухе, охваченная ревущим оранжевым пламенем, и с грохотом рухнула на бок, раздавив собственную термитную турель.
Бакуго вылетел из-под обломков на волне обратной тяги, сделал три переворота в воздухе и жестко приземлился на ноги в центре тлеющего кратера, тяжело дыша и опираясь ладонью о колено.
Нацуки выбросила тросовый гарпун за секунду до падения, зацепилась за уцелевшую ферму освещения, погасила скорость дугой и мягко встала на ноги в десяти шагах от него.
Тишина вернулась внезапно, разорванная лишь шипением горящего дизельного топлива и монотонным шумом ливня.
Синдикат «Ржавый замок» перестал существовать в этом секторе. Три броневика превратились в дымящиеся груды металлолома. Из развороченных кабин доносились лишь слабые стоны выживших наемников, наглухо заблокированных сработавшими системами пассивной защиты.
Нацуки медленно опустила винтовку. Ствол оружия дымился, остывая под каплями дождя.
Она перевела взгляд на Бакуго. Тот медленно распрямился, вытирая сажу с лица окровавленным рукавом. Его костюм героя был разодран на ребрах, мышцы на плечах мелко подрагивали от колоссального выброса адреналина, но в алых глазах больше не было слепого бешенства.
В них было признание. Гордое, упрямое, не высказанное вслух, но абсолютно очевидное для любого, кто понимал язык силы.
– Три секунды, – хрипло произнес он, сплевывая на мокрый шлакоблок. – Твой расчет опоздал на полсекунды, жестянка. Труба падала медленнее, чем ты накаркала.
– Погрешность на термическое расширение металла при пожаре, – так же ровно отозвалась Нацуки, поправляя ремень винтовки на плече. – Но ты компенсировал разницу увеличением угла входа на четыре градуса. Для дилетанта с причудой неплохая реакция.
Бакуго дернул бровью, и на мгновение показалось, что он снова сорвется на крик. Но вместо этого он издал короткий, резкий смешок, запрокинув голову к дождливому небу.
– Дилетанта… Слыхали, а? Беспричудная блоха называет меня дилетантом после того, как я вытащил ее чертежи из пекла.
Он подошел к искореженному металлическому контейнеру, который взрывная волна отбросила к дальней стене цеха, поднял его одной рукой за ручку и небрежно швырнул под ноги Нацуки. Контейнер звякнул о бетон. Замок был цел, чертежи внутри не пострадали.
– Забирай свой хлам, – буркнул он, отворачиваясь к выходу из разрушенного ангара. – И убирайся отсюда к чертовой матери. Через семь минут здесь будет полиция округа и группа быстрого реагирования из агентства «Сотриголовы». Если они застанут тебя здесь с твоим арсеналом, тебя упакуют в камеру раньше, чем ты успеешь достать свою дурацкую кислую конфету.
Нацуки опустилась на колено, взяла контейнер за ручку и поднялась.
Она посмотрела на широкую, покрытую копотью спину героя.
– Почему ты отпускаешь меня, Бакуго? – спросила она. – Я нарушила закон об обороте огнестрельного оружия. Я действовала как вигилант. Ты должен был надеть на меня наручники.
Бакуго остановился на границе света и тени у пролома в стене. Дождь хлестал по его пепельным волосам, сбивая их на лоб.
– Потому что твой старик держал этот гребаный потолок, – произнес он, не оборачиваясь. Каждое слово звучало тяжело, как удар молота по наковальне. – Он был настоящим героем. Не по бумажкам этой продажной комиссии, а по факту. И ты… ты не вигилант, стрелок. Ты просто упрямая девка, которая чинит то, что сломали другие.
Он повернул голову в профиль, и его алый глаз блеснул во тьме хищным рубином.
– Но слушай сюда и запоминай своими шестеренками: в следующий раз, когда я увижу тебя на улицах с оружием без государственной лицензии техника поддержки, я не стану слушать твои лекции по баллистике. Я разнесу твои пушки в пыль и лично за шкирку приволоку в следственный изолятор. Ты поняла меня?!
– Я соберу новые, – спокойно ответила Нацуки.
Бакуго замер, а затем яростно сплюнул:
– Тьфу, заучка недобитая! Вся в отца…
Он сорвался с места. Взрыв под его ногами разорвал ночную мглу, и темная фигура героя взмыла в небо над Кавасаки, растворяясь в дождевых облаках короткими, яростными детонациями, уносящими его прочь от разрушенного комбината.
Нацуки осталась одна посреди тлеющих руин.
Вой полицейских сирен на южной трассе стал отчетливее. У нее оставалось не больше четырех минут.
Она подошла к выходу, прижимая тяжелый контейнер к бедру. Свободной рукой она достала из нагрудного кармана последнюю конфету — твердый, кристаллический шарик из концентрированной лимонной цедры. Положила в рот. Острая, безжалостная кислота обожгла язык, окончательно стирая привкус порохового дыма и крови.
Нацуки коснулась медальона на груди. Металл больше не казался холодным. Он впитал тепло ее кожи и яростный жар взрывов Бакуго, оставаясь надежным и твердым.
– Механизм замкнулся, папа, – прошептала она в сырой воздух ночи. – Детали на месте.
Она перехватила ремень винтовки, шагнула в темный лабиринт переулков между ржавыми цехами и растворилась в дожде, не оставив после себя ни единого следа.
Только законы физики, которые никогда не дают осечки.