Воспитание и Лечение
Чернильный омут и эхо дисциплины
Утро началось не с кофе, а с грохота на кухне, который мог бы разбудить даже мертвого. Я, Пик, восьмой клон и единственный в этом доме, кто сохраняет остатки здравого смысла, рывком сел на кровати. Мои пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Если это снова Вару решил устроить «утреннее шоу» с краской или петардами после вчерашней порки, то клянусь, я выкину его в окно вместе с его дурацкими очками.
– Тихо! – рявкнул я, выходя в коридор.
На кухне разворачивалась сцена из дешевого фарса. Феликс стоял на табуретке, размахивая половником, как мечом, а Рикардо пытался отобрать у него сахарницу, которую Чарли уже успел раскрасить в ярко-розовый цвет. Зонтик забился в угол, прикрываясь подносом, а Куромаку с абсолютно каменным лицом записывал что-то в блокнот, вероятно, подсчитывая убытки в процентах.
– Где он? – мой голос прорезал шум, как холодное лезвие.
Все замерли. Феликс чуть не свалился с табуретки, а Рикардо сплюнул на пол.
– Если ты про своего зеленого паразита, то он ушел в школу десять минут назад, – буркнул Рикардо, поправляя воротник. – Причем ушел подозрительно тихо. Даже не подставил подножку Чарли. Это на 90% пугает больше, чем его обычные шутки.
– На 100%, – поправил Куромаку, не поднимая глаз. – Его поведение сегодня утром отклоняется от стандартной кривой хаоса. Он даже съел кашу, не подсыпав в нее соль остальным. Пик, твои вчерашние методы... они были крайне негуманными, но, признаю, эффективными с точки зрения логики.
Я ничего не ответил. Нежность и жалость — это яд. Я вчера сделал то, что должен был сделать лидер. Если он усвоил урок — хорошо. Если затаил злобу — я буду готов.
Я налил себе кофе, игнорируя философский взгляд Данте, который медитировал прямо на кухонном столе, и вышел на крыльцо. Воздух был свежим, но внутри меня все равно клокотало раздражение. Вару — это постоянная переменная, которую невозможно полностью контролировать. Он как сорняк: сколько ни подрезай, всё равно лезет.
Весь день в доме было непривычно спокойно. Мим показывала Чарли пантомиму о том, как правильно смешивать краски, Родеф неподвижно созерцал стену, а Дамы мастей оккупировали гостиную, обсуждая какие-то свои дела. Я пытался играть на гитаре, но струны звучали как-то фальшиво. В голове крутился образ Вару — бледного, со следами слез на щеках, стоящего у моего стола.
– Тьфу, – я отложил гитару. – Слабость.
Когда пришло время забирать валета из школы, я завел мотоцикл с особой яростью. Я ожидал увидеть его побитым, угрюмым или, наоборот, вызывающе наглым. Но то, что я увидел, не вписывалось ни в один сценарий.
Вару стоял у ворот школы в окружении компании каких-то сомнительных личностей из старших классов. Он что-то оживленно рассказывал, активно жестикулируя, а его «слушатели» ржали так, что их было слышно за квартал.
– И тогда Рогатый такой: «Я твой король!», а я ему: «А я твой ночной кошмар!», – донесся до меня его голос.
Я заглушил мотор. Тишина наступила мгновенно. Вару замер, его плечи напряглись, а ухмылка на мгновение сползла с лица, прежде чем он снова нацепил свою маску.
– О, карета подана! – крикнул он своим «дружкам». – Ладно, пацаны, предводитель орков приехал за данью. Увидимся!
Он поплелся к мотоциклу, стараясь сохранять независимый вид, но я видел, как он осторожно садится на сиденье, стараясь не тревожить еще не зажившие следы от ремня.
– Дневник, – коротко бросил я, не оборачиваясь.
– Да на, подавись, – Вару сунул мне в руку потрепанную книжицу.
Я открыл ее. Пятерка по математике. Четверка по литературе. И замечание: «Вел себя тихо, но постоянно рисовал на полях».
– Рисовал, значит? – я завел двигатель.
– А что, лучше бы я в училку плевался? – огрызнулся он, вцепляясь в мою куртку. – Ты сам сказал: сиди тихо. Я сидел. У меня пальцы отваливаются от этой писанины!
Мы доехали до дома в молчании. Но стоило нам переступить порог, как на Вару налетел Феликс.
– Вару! Ты не поверишь! Джокер принес билеты в парк аттракционов для всех! Мы идем праздновать день Добра и Справедливости!
– Чего? – Вару вытаращился на четвертого. – Какое еще добро? Я пас. У меня... дела.
– Какие дела? – я навис над ним. – Опять пакости планируешь?
– Да иди ты! – Вару попытался проскочить мимо меня, но я перехватил его за шкирку. – Уроки у меня, ясно?! Ты же сам вчера чуть не прибил меня за них! Вот и буду сидеть, зубрить, пока глаза не вылезут, чтобы ты был доволен, мой «великий господин»!
В его голосе было столько яда, что хватило бы отравить весь наш сад. Я разжал руку. Вару пулей взлетел на второй этаж и захлопнул дверь своей комнаты так, что посыпалась штукатурка.
– Пик, ты слишком строг с ним, – мягко сказал Феликс, глядя вверх. – Он ведь старается.
– Он не старается, он паясничает, – отрезал я. – И если вы пойдете в парк, следите, чтобы Джокер не превратил колесо обозрения в гигантский пончик. Я остаюсь здесь.
Все ушли через час. В доме воцарилась та самая тишина, которую я так любил, но сегодня она казалась зловещей. Я поднялся наверх. Из комнаты Вару не доносилось ни звука. Ни смеха, ни грохота, ни даже скрипа стула.
Я подошел к его двери и прислушался. Тишина.
– Вару? – я постучал костяшками пальцев по дереву.
Ответа не последовало. Я почувствовал, как внутри нарастает холодное беспокойство. Этот мелкий гад мог вылезти через окно, мог что-то с собой сделать или просто затаиться, чтобы выпрыгнуть на меня с ведром краски.
Я открыл дверь.
Вару не сбежал. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Вокруг него были разбросаны листы бумаги, гуашь, какие-то обрывки газет. Но он не рисовал карикатуры.
Он спал. Прямо так, с кисточкой в руке. Его очки съехали на бок, открывая бледное лицо с темными кругами под глазами. Он выглядел изможденным, почти прозрачным.
Я подошел ближе и поднял один из листов. На нем был изображен наш дом. Но он не был обычным. Он был темным, окутанным колючей проволокой, а в окнах горел холодный фиолетовый свет. В центре, над крышей, возвышалась огромная фигура с рогами и гитарой в руках. Это был я. Но на рисунке я не выглядел тираном. Я выглядел... защитником. Грозным стражем, который закрывает собой этот хрупкий мир от чего-то еще более страшного, что таилось в тенях по краям бумаги.
Я посмотрел на валета. Вчерашнее наказание было суровым, возможно, самым суровым за всё время. Я бил его не просто за двойки, я бил его за свой страх потерять контроль над ним. А он... он просто пытался выжить в моей тени.
– Глупый маляр, – тихо прошептал я.
Я хотел было уйти, но заметил, что Вару вздрогнул во сне. Его лицо исказилось от боли, он что-то пробормотал и попытался сжаться в комок, но, видимо, задел ушибленное место и поморщился, не открывая глаз.
Меня тошнило от нежности. Я презирал любые проявления заботы. Но сейчас, глядя на этого брошенного всеми «шута», я почувствовал, как во мне что-то шевельнулось. Тяжелое, неприятное чувство ответственности, которое не имело отношения к дисциплине.
Я поднял его с пола. Вару был легким, почти невесомым. Он что-то пробормотал, инстинктивно вцепляясь в мою футболку, но не проснулся. Я уложил его на кровать и накрыл одеялом.
Когда я уже собирался уходить, его рука перехватила мое запястье. Вару открыл глаза. Зеленые, затуманенные сном, они смотрели на меня без привычного ехидства.
– Пик? – его голос был хриплым. – Ты пришел меня еще раз выпороть?
– Спи, – коротко бросил я, пытаясь высвободить руку.
– Знаешь... – он не отпускал. – Ты можешь бить меня сколько угодно. Можешь запирать, можешь орать. Мне плевать. Но не смотри на меня так, будто я — ошибка. Я не выбирал быть твоим валетом.
– Я тоже не выбирал быть твоим королем, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Но мы здесь. И пока ты носишь мой знак, ты будешь подчиняться. Не потому, что я злой. А потому, что по-другому ты не понимаешь.
Вару усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула его прежняя натура.
– Ты просто боишься, Рогатый. Боишься, что если я перестану пакостить, тебе не на кого будет выплескивать свою ярость. Мы оба — психи. Просто я в зеленых очках, а ты — в фиолетовых доспехах.
Он отпустил мою руку и отвернулся к стене, натягивая одеяло до самого носа.
– Уходи. У меня завтра контрольная по истории. Если я получу трояк, ты же меня живьем закопаешь в саду.
Я вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. В коридоре я столкнулся с Ромео, который вернулся раньше остальных, видимо, устав от шума.
– О, Пик! – он лучезарно улыбнулся. – Как наш юный бунтарь? Все еще грызет гранит науки под твоим чутким руководством?
– Он спит, – я прошел мимо него.
– Знаешь, – Ромео понизил голос, – Феликс говорит, что строгость полезна, но иногда даже самому дикому зверю нужно немного тепла. Ты ведь понимаешь, что он делает всё это только ради твоего внимания?
– Его методы привлечения внимания стоят нам слишком дорого, – отрезал я. – Иди своей дорогой, Ромео.
Я спустился вниз, взял гитару и вышел на задний двор. Сел на старую скамью под раскидистым дубом. Вечерние тени удлинялись, окутывая дом серой дымкой.
Я начал играть. На этот раз это не был марш или тяжелый рок. Это была медленная, тягучая мелодия, которая эхом разносилась по пустому саду. Я думал о том, что завтра всё вернется на круги своя. Вару выльет краску на Зонтика, я буду орать, Рикардо будет гоняться за Чарли, а Куромаку будет читать лекции о вероятностях.
Но что-то изменилось. В этом чернильном омуте наших отношений появилась новая глубина. Я — строгий король. Я — тиран. Я — тот, кто наказывает. Но я также и тот, кто держит этот мир на своих плечах.
В окне второго этажа на мгновение мелькнул зеленый свет. Вару стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Он не махал мне, не корчил рожи. Он просто слушал.
Я ударил по струнам, заканчивая мелодию резким аккордом.
– Завтра, Вару, – прошептал я в темноту. – Завтра я проверю твою историю. И не дай Создатель тебе ошибиться в датах.
Я знал, что он меня слышит. И я знал, что он ответит очередной пакостью. Но это был наш язык. Наш способ быть мастью. Наш способ быть живыми.
Я встал и пошел в дом. Впереди была долгая ночь, полная тишины и подготовки к новому дню бесконечной войны, которая была единственным, что нас объединяло. Я был Пиковым Королем. И мой валет, каким бы невыносимым он ни был, оставался моим. Моим бременем, моей ответственностью и моей единственной связью с этим безумным миром Фёдора.
Дверь за мной закрылась с тяжелым щелчком. Порядок был восстановлен. До следующего рассвета.