← Назад к обзору

я любил тебя

Пепел на золоте

Прошло всего семь дней, но для Ким Тэхена время перестало быть линейным. Оно превратилось в вязкую, зловонную жижу, состоящую из боли, унижения и бесконечного, сводящего с ума ожидания того момента, когда дверь его комнаты снова откроется. Семь дней назад он стоял в Совете с высоко поднятой головой, веря, что его дух — это крепость, которую невозможно взять штурмом. Сегодня он сидел на полу в углу своей роскошной тюрьмы, обхватив колени дрожащими руками, и вздрагивал от каждого шороха за дверью.

Чонгук не просто хотел его подчинения. Он хотел выжечь из него всё человеческое, оставить лишь пустую оболочку, послушную куклу, которая будет смотреть на своего хозяина с животным ужасом. И он преуспел в этом с пугающей эффективностью. Жестокость Чона была не стихийным гневом, а расчетливой хирургической операцией по ампутации воли.

– Пожалуйста... только не сегодня... – шепот Тэхена был едва слышен даже ему самому. Губы были разбиты, а голос осип от криков, которые никто в этом огромном особняке не хотел слышать.

Замок щелкнул. Тэхен инстинктивно вжался в стену, пытаясь стать невидимым, слиться с обоями, расшить себя в пространстве. В комнату вошел Чонгук. Он выглядел безупречно: белоснежная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, дорогие брюки, легкая улыбка на губах. В руках он держал кожаный ремень, который лениво волочился по дорогому ковру.

– Тэхени, ты опять прячешься в углу? – Голос Чонгука звучал почти ласково, и от этой интонации по спине Тэхена пробежал ледяной холод. – Разве я не учил тебя, как нужно встречать своего господина?

Тэхен молчал, его мелко трясло. Он помнил, что было в прошлый раз, когда он не успел подняться. Чонгук подошел ближе, присел на корточки и схватил альфу за подбородок, заставляя поднять голову. Синяки на шее Тэхена, оставленные пальцами Чона, уже начали желтеть, но поверх них цвели новые — свежие, багровые отметины владения.

– Посмотри на меня, – скомандовал Чонгук.

Тэхен поднял глаза. В них больше не было того праведного огня, который так взбесил Чонгука в Совете. Там была только бездна отчаяния.

– Я... я встаю... – Тэхен попытался подняться, но ноги, покрытые кровоподтеками от ударов, подкосились.

Чонгук резко дернул его за волосы, заставляя вскрикнуть.

– Ты стал таким слабым, Тэхен-и. Куда делся тот гордый альфа, который читал мне нотации о свободе? – Чонгук придвинулся к его лицу, вдыхая запах страха, который теперь полностью перекрывал природный аромат Тэхена. – Оказывается, свобода стоит ровно столько, сколько ты можешь вытерпеть боли. И твой лимит оказался до смешного мал.

– Отпусти меня... – Тэхен вцепился в запястье Чонгука, его пальцы были слабыми, бескровными. – Прошу тебя... убей, если хочешь, но не делай этого больше... я не могу...

Чонгук рассмеялся, и этот смех эхом отразился от стен, которые видели слишком много ужасов за эту неделю.

– Убить? Нет, Тэхени. Смерть — это подарок, который нужно заслужить. А ты пока только разочаровываешь меня. Ты всё еще пытаешься просить, а не умолять. Ты всё еще надеешься на милосердие.

Чонгук поднялся, увлекая Тэхена за собой, не отпуская его волос. Он швырнул его на огромную кровать, которая стала для альфы местом ежедневной казни. Тэхен зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он знал, что будет дальше. Насилие в этом доме было обыденностью. Чонгук брал его грубо, с яростью, словно пытался через боль вбить в него осознание своей ничтожности.

В особняке шептались. Слуги, привыкшие к тяжелому характеру хозяина, в этот раз были напуганы сами. Чонгук никогда раньше не тратил столько сил на одного альфу. Обычно игрушки ломались на второй-третий день, превращаясь в безмолвные тени, которые Чон быстро терял интерес и отдавал охране или продавал дальше. Но с Тэхеном всё было иначе. Чонгук словно подпитывался его сопротивлением, даже когда оно превратилось в жалкие мольбы.

– Ты принадлежишь мне, – рычал Чонгук, прижимая Тэхена лицом к подушкам, пока его руки исследовали израненное тело. – Каждая твоя клетка, каждый вздох. Ты — моя вещь, Тэхен. Скажи это.

– Я... твоя вещь... – выдавил из себя Тэхен, захлебываясь слезами. Слова горчили, они убивали остатки его души эффективнее, чем удары ремнем.

– Громче. И назови моё имя.

– Я твоя вещь, Чонгук... господин Чон... – Тэхен зарылся лицом в ткань, стараясь не слышать собственного голоса.

Когда всё закончилось, Чонгук не ушел сразу, как обычно. Он сел на край кровати, закуривая дорогую сигарету. Дым медленно поднимался к потолку, смешиваясь с тяжелым запахом пота и секса. Тэхен лежал неподвижно, его тело ныло, а разум пытался уйти в спасительное забытье, но Чонгук не позволял.

– Знаешь, Чимин звонил сегодня, – лениво произнес Чонгук, стряхивая пепел прямо на ковер. – Спрашивал, жив ли ты еще. Хотел выкупить тебя обратно за двойную цену. Говорит, что скучает по твоим дерзким взглядам.

Тэхен не шевельнулся. Имя Чимина больше не вызывало в нем надежды. В этом мире не было спасения, были только разные формы рабства.

– Я сказал ему, что ты теперь не продаешься, – Чонгук повернулся и провел рукой по дрожащей спине Тэхена. – Я сказал, что ты наконец-то нашел свое место. На коленях у моих ног. Тебе ведь там нравится, правда?

– Отпусти... – Тэхен снова завел свою безнадежную мантру. – Пожалуйста, отпусти...

Чонгук резко затушил сигарету о прикроватную тумбочку и схватил Тэхена за плечо, переворачивая его на спину.

– Ты всё еще не понял? – В глазах Чонгука вспыхнуло безумие. – Из этого дома выходят только вперед ногами. Или на поводке. Ты сам выбрал этот путь, когда решил поиграть в благородство. Ты хотел справедливости? Вот она. Сильный берет то, что хочет. Я захотел тебя — и я взял. И буду брать, пока мне не надоест твое лицо.

Он поднялся и направился к выходу, но у самой двери остановился.

– Завтра у нас прием. Приедут важные гости из Совета. Ты будешь стоять рядом со мной. Одетый в шелк, скрыть синяки — задача прислуги. Если ты хотя бы раз откроешь рот без моего приказа или если в твоих глазах я увижу хоть тень того прежнего упрямства... я прикажу выпороть тебя прямо на глазах у всех. Ты меня понял?

– Да... господин... – прошептал Тэхен, глядя в потолок невидящим взором.

Дверь закрылась. Тэхен остался один в темноте, которая теперь казалась ему единственным другом. Он плакал — тихо, надрывно, чувствуя, как внутри него умирает последний ребенок, веривший в добро. Он вспоминал свои слова в Совете: «Свобода существует внутри». Теперь они казались ему злой шуткой. Внутри него не осталось ничего, кроме выжженной пустыни и бесконечной, пульсирующей боли.

Ночью ему снились сны. В них он снова стоял в зале Совета, но вместо Чонгука и Чимина там были судейские мантии, под которыми скрывались скелеты. Он пытался кричать, но из его горла вырывался только пепел. Тэхен просыпался в холодном поту, умоляя пустоту о пощаде, но ответом ему была лишь тишина роскошного особняка, ставшего его персональным адом.

Утром пришли слуги. Они действовали быстро и молчаливо, словно боялись заразиться его горем. Его отмыли в теплой воде, которая жгла ссадины, смазали тело дорогими мазями, скрывающими следы насилия, и облачили в изысканный костюм из черного шелка. На шею надели широкий чокер с золотой пластиной — символ принадлежности клану Чон.

Тэхен смотрел на себя в зеркало и не узнавал человека в отражении. Красивое, породистое лицо альфы стало восковой маской. Глаза, когда-то сиявшие теплом, теперь напоминали застывшие льдинки.

– Вы выглядите прекрасно, господин Ким, – тихо произнес один из слуг, молодой омега, в глазах которого Тэхен на мгновение заметил тень искреннего сострадания.

– Я выгляжу как труп, который забыли похоронить, – ответил Тэхен, и его собственный голос показался ему чужим.

Прием был в самом разгаре, когда Чонгук вывел его в зал. Сотни глаз устремились на них. В толпе послышались шепотки. Омеги обсуждали «приобретение» Чонгука с жадным любопытством, оценивая, насколько быстро сломался самый строптивый альфа сезона.

– Посмотри на него, – шептала одна высокопоставленная дама своему спутнику. – Совсем ручной стал. А ведь как выступал в Совете! Чонгук действительно творит чудеса.

Чонгук вел его за руку, крепко сжимая ладонь, демонстрируя всем свою власть. Он улыбался, принимал поздравления, шутил, а Тэхен стоял рядом, как декорация, боясь даже вздохнуть лишний раз.

В какой-то момент к ним подошел Чимин. Он выглядел как всегда безупречно, но в его взгляде, направленном на Тэхена, сквозило нечто похожее на разочарование.

– Ну что, Тэхени, – Чимин приподнял бокал с шампанским, – как тебе живется в твоем новом «мире правды»? Кажется, ты немного побледнел. Тебя плохо кормят или наш Гук-и слишком усердствует в воспитании?

Тэхен почувствовал, как рука Чонгука на его талии сжалась сильнее, предупреждающе.

– Тэхен очень послушный мальчик, Чимин, – ответил за него Чонгук, притягивая альфу к себе. – Он просто осознал, что его прежние идеи были... ошибкой. Теперь он наслаждается своей истинной ролью.

– Наслаждается? – Чимин хмыкнул, подходя вплотную к Тэхену и заглядывая ему в глаза. – Что-то я не вижу радости. Тэхен, скажи мне, ты всё еще хочешь справедливости? Или ты уже готов просить меня забрать тебя отсюда?

Тэхен почувствовал, как сердце забилось в горле. Один неверный жест — и Чонгук выполнит свою угрозу. Он вспомнил холодный ремень и безумные глаза Чона в полумраке спальни.

– Я... я счастлив служить господину Чону, – голос Тэхена был ровным, лишенным всяких эмоций. Это был голос сломленного человека.

Чимин на мгновение замер, его улыбка дрогнула. Он, кажется, не ожидал, что Тэхен сдастся так окончательно.

– Какая скука, – наконец произнес Пак, отворачиваясь. – Ты стал таким же, как все остальные. Чонгук, ты испортил отличную игрушку. Она больше не сопротивляется, а значит, больше не интересна.

– Для тебя — возможно, – Чонгук победно посмотрел на конкурента. – А для меня его покорность — самый сладкий нектар.

Вечер тянулся бесконечно. Тэхен чувствовал себя экспонатом в музее ужасов. Каждый раз, когда кто-то из омег подходил, чтобы потрогать ткань его костюма или оценить мускулатуру, он хотел закричать, броситься на них, разорвать эту фальшивую реальность в клочья. Но он только стоял и улыбался — надтреснутой, жалкой улыбкой, которую от него требовал хозяин.

Когда последние гости разошлись, Чонгук, разгоряченный алкоголем и триумфом, потащил Тэхена обратно в спальню. Он швырнул его на пол, сорвав шелковый пиджак.

– Ты молодец сегодня, Тэхени, – Чонгук начал расстегивать ремень. – Ты был почти идеален. Но я видел, как ты смотрел на Чимина. Ты всё еще надеялся, что он спасет тебя?

– Нет... – Тэхен пополз назад, упираясь спиной в кровать. – Я ни на что не надеюсь...

– Врешь, – Чонгук ударил его наотмашь, сбивая с ног. – В твоих глазах всё еще тлеет крошечная искра. И я буду тушить её снова и снова, пока там не останется только мрак.

В ту ночь Чонгук превзошел сам себя в жестокости. Он словно пытался наказать Тэхена за то, что тот всё еще оставался жив, несмотря на всё перенесенное. Тэхен больше не молил об освобождении. Он молил только об одном — чтобы его сердце наконец остановилось.

Ближе к рассвету, когда Чонгук уснул, забывшись тяжелым пьяным сном, Тэхен лежал на полу, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Свет луны проникал сквозь окно, освещая его израненное тело. Он смотрел на свои руки — когда-то сильные, способные защищать, а теперь бессильно раскинутые на ковре.

В его голове всплыл образ того дня в Совете. Он видел себя со стороны — гордого, смелого, готового умереть за свои убеждения. Тот Тэхен казался ему прекрасным мифом, сказкой, которую он сам себе придумал.

– Прости меня... – прошептал он, обращаясь к тому самому Тэхену, которого он предал. – Я не смог... я не выдержал...

Он закрыл глаза, и из-под веснушек на его щеках скатилась последняя слеза, в которой еще оставалась капля человечности. С этого момента Ким Тэхена больше не существовало. Осталась только тень, принадлежащая Чон Чонгуку, — красивая, сломанная и бесконечно одинокая в своем золотом аду.

За дверью комнаты послышались шаги стражи. Начинался восьмой день его новой жизни. Дни теперь не имели имен, они имели только степень боли. И где-то в глубине души, там, куда не мог добраться даже Чонгук, Тэхен понимал: самое страшное было не в том, что его били или насиловали. Самое страшное было в том, что он начал привыкать. Привыкать к мысли, что он — ничто. И это было окончательной победой Чонгука.

Пепел его свободы окончательно осел на золотые полы особняка, и некому было его развеять. Тэхен свернулся калачиком на холодном полу, ожидая, когда его «господин» проснется, чтобы снова начать процесс уничтожения того, что еще смело называться душой. В этом мире омег и альф справедливость была лишь словом, которое умирало последним, захлебываясь в собственной крови.