← Назад к обзору

Я такая же

Трещина в броне

***

Ночь в чужой квартире была оглушительно тихой. Вару лежал на диване, уставившись в потолок, где плясали размытые тени от фар проезжающих машин. Он привык засыпать под аккомпанемент хаоса: храп Пика из-за стены, который напоминал работающий трактор, тихое бормотание Габриэля, задающего вопросы даже во сне, ночные вылазки Феликса на кухню за стаканом молока. Этот дом жил, дышал, шумел. Здесь же царила абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов на кухне. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался в голове, как метроном, отсчитывающий секунды его добровольного изгнания.

Он перевернулся на другой бок, зарываясь лицом в подушку. Она все еще пахла яблочным шампунем и чем-то еще, неуловимо свежим и чистым. Запахом Леи. Вару раздраженно фыркнул. Все в этой квартире было пропитано ею: постеры на стенах, книги на полках, даже дурацкий оранжевый мяч, сиротливо стоявший в углу. Ее территория. Ее правила. А он здесь был всего лишь гостем. Случайным элементом, который по какой-то нелепой причине еще не выставили за дверь.

Сон не шел. Стоило ему закрыть глаза, как мозг, будто издеваясь, начинал прокручивать одну и ту же сцену. Снова и снова. Вот он, скорчившись за скамейкой, чувствует запах пыли и прелых листьев. Вот приближаются знакомые кеды Феликса и начищенные туфли Ромео. А потом — голоса. Голос Оли, лукавый и насмешливый: «Признавайся! Нашла себе загадочного бунтаря с зелеными волосами?»

И ответ Леи. Слишком быстрый, слишком громкий. «Что?! Нет! Не говори глупостей!»

Он не видел ее лица в тот момент, но отчетливо его представлял. Он знал, что она покраснела. Он слышал это в ее сбившемся голосе, в том, как она на долю секунды потеряла свою обычную непробиваемую уверенность. И в его голове, против воли, назойливой неоновой вывеской вспыхнуло одно-единственное, совершенно идиотское слово.

Мило.

Вару резко сел на диване, словно его ударило током. Он потряс головой, пытаясь вытряхнуть из нее эту чушь. Мило? Он? Чтобы он использовал это слово? Слово из лексикона Феликса или, еще хуже, Ромео. Слово, от которого сводило зубы своей приторностью и глупостью.

– Что за бред, – прошипел он в темноту, проводя руками по лицу.

Он снова лег, пытаясь найти логическое объяснение. Стресс. Непривычная обстановка. Недосып. Его мозг просто выдавал странные реакции на аномальные условия. Да, точно. Это просто химический сбой. Ничего больше. Лея не «милая». Она — колючая, язвительная, наглая скейтерша. Она почти такая же, как он. И именно поэтому она его не бесит. Вот и все объяснение. Простое и рациональное, в духе Куромаку.

Но эта логика не работала. Образ смущенной Леи, который нарисовало его воображение, никак не хотел исчезать. Он был как заноза под ногтем — маленький, но раздражающий и постоянно напоминающий о себе. Он привык вызывать у людей гнев, страх, раздражение, слезы. Это были понятные, предсказуемые реакции. Он знал, как с ними работать, как их использовать. Но смущение? Благодарность? Забота? Это была незнакомая территория, минное поле, где каждый шаг мог привести к взрыву чего-то непонятного внутри него самого.

«Я не люблю, когда охотятся на зверей. Даже на таких колючих и ядовито-зеленых, как ты».

Ее слова, сказанные вечером у подъезда, тоже не давали покоя. Загнанный зверь. Она увидела в нем не просто пакостника и шута. Она увидела его страх, который он так тщательно прятал даже от самого себя. И не посмеялась над ним. Она его защитила. Просто так. Без всяких условий и требований.

Вару снова сел. Тик-так. Тик-так. Часы на кухне продолжали свою монотонную пытку. Он больше не мог лежать на месте. Чувствуя, как во рту пересохло, он решил сходить за водой.

Стараясь не скрипеть половицами, он на цыпочках прокрался в коридор. В квартире было темно, лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь окна, серебрил предметы, придавая им призрачные очертания. Он уже почти дошел до кухни, когда заметил тонкую полоску света под дверью. Она не спала.

На секунду он замер, раздумывая, не вернуться ли обратно. Вторгаться на ее кухню посреди ночи было верхом наглости даже для него. Но жажда и какое-то необъяснимое любопытство перевесили. Он осторожно толкнул дверь.

Лея сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и что-то рисовала в своей тетради. Та самая тетрадь с узорами и рожицами на полях, которую он видел вчера. На ней была та же красная футболка, а распущенные волосы падали на плечи. Рядом стояла кружка с недопитым чаем. Она была так увлечена, что не сразу его заметила.

Он кашлянул.

Она вздрогнула и подняла голову. В полумраке кухни ее глаза казались почти черными.

– Не спится, очкарик? – голос у нее был тихий, без обычной насмешки.

– Тебе, я смотрю, тоже, – хмыкнул он, проходя к раковине. Он открыл кран и, подставив ладони, напился холодной воды прямо из-под крана, как делал в детстве.

– Думаю, – просто ответила она, снова опуская взгляд на тетрадь.

– О вечном? – съязвил Вару, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони и прислоняясь к столешнице.

– О завтрашнем дне, – она вздохнула и отложила карандаш. – О соревнованиях. Немного волнуюсь.

Вару удивленно приподнял бровь, скрытую за очками. Она? Волнуется? Непробиваемая, уверенная в себе Лея, которая с легкостью отшила Ромео и командовала своими друзьями? Это было так же неожиданно, как если бы Пик начал слушать классическую музыку.

– Да ладно? – не удержался он. – Ты же там всех одной левой сделаешь. Я видел, как ты катаешься. Остальные по сравнению с тобой — просто мешки с картошкой.

Он сказал это, чтобы поддеть, чтобы сохранить свой привычный образ циника. Но слова прозвучали на удивление искренне. Он действительно так думал.

Лея подняла на него глаза, и в них промелькнуло удивление. Она молчала несколько секунд, а потом на ее губах появилась легкая, едва заметная улыбка.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Но там будут сильные ребята. Один парень, Джет, он такие трюки делает, что гравитация, кажется, просто отключается, когда он на доске.

– Пф, гравитация, – фыркнул Вару. – Гравитация для слабаков. Ты просто разрисуй ему скейт в горошек перед самым стартом. Вот увидишь, его концентрация тут же улетучится. Проверенный метод.

Лея рассмеялась. Тихо, но от души.

– Ты ужасен, Вару.

– Я эффективен, – поправил он с гордостью. – В этом разница.

Они помолчали. Тишина больше не давила. Она была… уютной. Наполненной пониманием.

– А ты почему не спишь? – спросила она, внимательно глядя на него. – Снова думаешь о своих фриках?

Вару пожал плечами.

– Думаю о том, что твой диван — орудие пыток, разработанное испанской инквизицией.

Она снова улыбнулась.

– Привыкай, гений. Не все в жизни так мягко, как тебе хотелось бы. Хочешь чаю? У меня есть ромашковый. Говорят, успокаивает.

– Только не это, – поморщился Вару. – У меня на него аллергия. Феликс пытался меня им напоить. Я чуть не позеленел еще сильнее.

– Хорошо, тогда просто посиди со мной, – сказала она так просто, будто это было само собой разумеющимся. – Мне все равно не спится. А вдвоем не так скучно пялиться в темноту.

Он не стал спорить. Он сел на стул напротив нее. Лея снова взяла карандаш и вернулась к своему рисунку. Вару наблюдал за тем, как ее рука быстро и уверенно скользит по бумаге. Она рисовала какой-то сложный трюк на скейте — фигурка в полете, замершая в невероятном положении.

– Это тот самый Джет? – спросил он, кивнув на рисунок.

– Нет, – она покачала головой, не отрываясь. – Это я. Пытаюсь представить, как это должно выглядеть. Если я смогу это нарисовать, значит, смогу и сделать.

В ее голосе было столько уверенности и страсти, что Вару невольно залюбовался. Она была так поглощена своим делом, так сосредоточена. В этом они были похожи. Когда он готовил очередную масштабную пакость, он тоже мог не спать ночами, продумывая каждую деталь, каждый шаг. Только его целью было разрушение чужого спокойствия, а ее — созидание. Созидание идеального движения, идеального полета.

Он сидел так, молча, еще минут двадцать, просто наблюдая за ней. И впервые за эту ночь шум в его голове стих. Назойливые мысли о доме, о Пике, о дурацком слове «мило» отошли на второй план. Осталась только тихая кухня, лунный свет в окне и девушка, которая рисовала свою мечту. И рядом с ней было на удивление спокойно.

***

Утро в доме клонов было похоже на затишье перед бурей. На кухне царила гнетущая атмосфера. Феликс, с красными от бессонной ночи глазами, механически мешал ложкой в чашке, которую ему заботливо подсунул Зонтик. Куромаку стоял у стола, развернув на нем огромную карту города, расчерченную на секторы.

– …таким образом, сектор Гамма-7, включающий в себя промышленные зоны и заброшенные склады, имеет наименьший приоритет, вероятность нахождения объекта там составляет менее двух процентов, – монотонно бубнил он, указывая на карту карандашом. – Наибольшее внимание следует уделить секторам Альфа-3 и Бета-5, где расположены парки, скверы и развлекательные центры.

– А почему не Дельта-4? Там есть магазин с пончиками. Может, Вару там? Он любит пончики, – встрял Габриэль, с любопытством заглядывая в карту. – А почему у карты есть имя? Кто такой Гамма?

– Габриэль, пожалуйста, не сейчас, – устало вздохнул Федор, потирая виски.

В этот момент дверь гаража со скрипом отворилась, и на пороге появился Пик. Он выглядел еще хуже, чем вчера. Его обычно идеально уложенные фиолетовые волосы были всклокочены, под глазами залегли темные тени, а руки были сплошь в царапинах и розовых разводах. Запах растворителя, исходивший от него, был таким сильным, что Феликс поморщился. Было очевидно, что он провел всю ночь в тщетных попытках оттереть свой мотоцикл.

Он молча прошел к кофеварке, налил себе полную кружку черного, как смоль, кофе и облокотился о стену, глядя на всех тяжелым, нечитаемым взглядом.

– Он не вернулся, – это была не констатация, а скорее вызов. Феликс поднял на него полный укора взгляд.

– Нет, не вернулся, – тихо ответил он. – Надеюсь, ты доволен.

– Я был бы доволен, если бы этой зеленой краски никогда не существовало, – прорычал Пик. – Он получил то, чего добивался.

– Он добивался твоего внимания, Пик! – не выдержал Феликс, вскакивая. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Он всегда этого добивается! Да, его методы идиотские и злые, но он просто не умеет по-другому! А ты, вместо того чтобы хоть раз попытаться его понять, просто вышвырнул его, как мусор!

– «Понимание — начало согласия», – невозмутимо вставил Данте, появившийся в дверях.

– Не надо мне тут твоего согласия! – рявкнул Пик, ударив кулаком по стене. Кружка в его руке звякнула. – Я не обязан понимать вандала, который портит мои вещи!

– Но ты обязан нести ответственность за свои поступки, – вмешался Федор. Его голос был спокойным, но твердым, как сталь. – Ты принял решение. Теперь мы все расхлебываем его последствия. Вару нет уже почти сутки.

Пик молчал, его челюсти были сжаты до скрипа. Он смотрел в свою кружку, словно пытаясь найти там ответы. Гнев, который кипел в нем всю ночь, начал смешиваться с чем-то другим, неприятным и вязким. С тревогой. Он никогда бы в этом не признался, но мысль о том, что этот надоедливый, невыносимый, но такой привычный зеленый комок неприятностей сейчас где-то один, на улице… эта мысль вызывала глухое беспокойство.

– Ладно, хватит споров, – подвел итог Федор. – План Куромаку разумен. Феликс, Ромео, вы берете сектор Альфа. Данте, Габриэль, ваш — Бета. Зонтик, ты остаешься с Куромаку на связи. Пик…

Он посмотрел на восьмого клона.

– Ты остаешься дома.

– Что?! – Пик вскинул голову. – Я не собираюсь тут сидеть!

– Именно это ты и будешь делать, – отрезал Федор. – Подумай над тем, что сказал Феликс. А заодно приведи в порядок себя и гараж. От тебя несет так, будто ты обнимался с цистерной ацетона.

Не дожидаясь ответа, Федор повернулся к остальным, отдавая последние распоряжения. Пик остался стоять у стены, униженный и злой. Его заперли, как нашкодившего щенка. А хуже всего было то, что где-то в глубине души он понимал — Федор прав. И от этого становилось только тошнее.

***

– Готов, талисман? – Лея затянула шнурки на своих видавших виды кедах и, подмигнув Вару, закинула на плечо рюкзак со скейтом.

Они стояли в прихожей. После ночного разговора атмосфера между ними изменилась. Она стала легче, проще. Утренний завтрак прошел под аккомпанемент их обычной перепалки, но теперь в ней не было прежнего напряжения. Вару чувствовал себя на удивление отдохнувшим, хотя и проспал всего несколько часов.

– Рожден готовым, – хмыкнул он, поправляя очки. – Только учти, если ты проиграешь, я заберу твой скейт в качестве моральной компенсации. И покрашу его. В леопардовый.

– Только попробуй, – рассмеялась она. – Пошли, а то опоздаем.

Скейт-парк, где проходили соревнования, гудел, как растревоженный улей. Громкая музыка била по ушам, смешиваясь с гулом толпы и резким звуком колес, скользящих по бетону и металлу. Повсюду были такие же, как Лея — парни и девушки в широких штанах, ярких футболках и кепках, со скейтами в руках. Воздух был наэлектризован азартом и ожиданием.

Вару почувствовал себя неуютно. Он был здесь чужим, инородным телом. Его ядовито-зеленые волосы и очки привлекали любопытные взгляды, но он не был частью этой тусовки. Он был просто… сопровождающим.

– О, вот и вы! – к ним подбежали Макс и Оля. Оля сегодня была в футболке с какой-то безумной психоделической расцветкой. – Мы уже начали волноваться! Лея, твой заезд через пятнадцать минут.

Лея кивнула, ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Она сняла с плеча скейт, проверяя подвески.

– Вару, побудь здесь, ладно? – сказала она, кивнув на свободное место на трибуне. – И постарайся ничего не взорвать до моего возвращения.

– Не обещаю, – буркнул он, но послушно пошел к указанному месту.

Он сел на жесткую пластиковую скамью, чувствуя себя полным идиотом. Что он здесь делает? Смотрит, как какие-то фрики катаются на досках? Лучше бы он остался в квартире и придумал новый гениальный план мести Пику.

Но когда диктор объявил имя Леи, все эти мысли улетучились. Он подался вперед, впиваясь взглядом в ее фигуру. Она стояла на стартовой площадке рампы, высокая и стройная, в своей неизменной красной футболке. Она поправила кепку и бросила быстрый взгляд в его сторону. Их глаза встретились на долю секунды. Она едва заметно ему кивнула. «Не сглазь, талисман».

И потом она поехала.

Вару забыл, как дышать. Это было совсем не то, что он видел на заброшенной площадке. Здесь, на огромной рампе, под взглядами сотен людей, ее катание было чем-то иным. Это был танец. Опасный, стремительный, на грани возможного. Она взлетала над краем рампы, зависая в воздухе на какое-то невозможное мгновение, ее тело изгибалось, а скейт вращался под ногами. Она скользила по металлическим перилам так легко, будто для этого и была рождена.

Он не понимал названий трюков, которые выкрикивал комментатор, но он видел красоту и риск в каждом движении. Он видел абсолютную концентрацию на ее лице, видел, как напряжены мышцы ее рук и ног. Она была единым целым со своей доской, со стихией скорости и бетона.

И Вару почувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни. Он почувствовал страх. Не за себя. За нее. Каждый раз, когда она взмывала в воздух, у него внутри все сжималось. Он ждал, затаив дыхание, когда ее колеса снова коснутся поверхности. Он боялся, что она упадет, ошибется, разобьется. Это было новое, совершенно иррациональное и дикое чувство, и оно ему не нравилось.

В финале своего выступления она пошла на самый сложный трюк. Тот самый, что она рисовала ночью. Длинное скольжение по самой высокой грани с разворотом на 360 градусов в конце. Толпа ахнула. Вару вцепился в край скамейки так, что побелели костяшки.

Она разогналась. Стремительно взлетела на грань. Скольжение… поворот… И в самый последний момент, уже при приземлении, доска чуть вильнула. Лея потеряла равновесие.

Время для Вару замедлилось. Он видел, как она пытается удержаться, как взмахивает руками, но инерция была слишком сильной. Она упала. Неуклюже, тяжело, на бок. Скейт с грохотом отлетел в сторону.

Толпа разочарованно выдохнула. Вару вскочил на ноги, его сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как она лежит на бетоне, не двигаясь.

«Вставай, – мысленно заорал он. – Вставай, скейтерша! Ну же!»

К ней уже бежали судьи и медики. Но Лея опередила их. Она медленно, морщась от боли, села, а потом, опираясь на руки, поднялась на ноги. Она прихрамывала. Толпа взорвалась аплодисментами, но уже другими — поддерживающими, сочувствующими. Лея подобрала свой скейт, и, не глядя ни на кого, поковыляла к выходу из зоны соревнований.

Вару, не раздумывая, бросился ей навстречу, расталкивая людей. Он нашел ее у ограждения, куда уже подбежали Макс и Оля. Лея сидела на земле, стянув с ноги кед, и осматривала распухающую лодыжку.

– Черт, – прошипела она сквозь зубы.

– Лея, как ты? – Оля присела рядом, ее лицо было полно беспокойства.

– Жить буду, – огрызнулась Лея, но Вару видел, как блестят у нее глаза. От боли или от досады — он не знал. – Просто растяжение, наверное. Но выступление я завалила.

– Ты была великолепна! – горячо возразил Макс. – Этот трюк почти получился! Никто другой даже не пытался!

Вару подошел и молча встал рядом. Он не знал, что сказать. Все слова поддержки, которые крутились в голове, казались фальшивыми и глупыми.

Лея подняла на него глаза. В них была такая горечь поражения, что у него самого что-то болезненно сжалось в груди.

– Плохой из тебя талисман, зелёный, – сказала она с кривой усмешкой.

– Это не я плохой, – неожиданно для самого себя ответил он, присаживаясь рядом с ней на корточки. – Это гравитация — тупая и упрямая сволочь. Я же говорил.

Она смотрела на него секунду, а потом, несмотря на боль, тихо рассмеялась.

– Ты неисправим.

– Идем, – он решительно встал. – Тебе нужен лед. И не спорь.

Он протянул ей руку. Она колебалась лишь мгновение, а потом вложила свою ладонь в его. Ее пальцы были холодными. Он помог ей подняться. Она опёрлась на его плечо, и он почувствовал, как она старается не показывать, насколько ей больно.

– Макс, прихвати ее доску, – скомандовал Вару тоном, не терпящим возражений.

Они медленно побрели к медпункту, организованному тут же, в палатке. Вару шел, поддерживая Лею, и чувствовал ее тепло через тонкую ткань толстовки. Он был зол. На этот дурацкий скейт-парк, на эту дурацкую гравитацию, на то, что она упала. И еще он чувствовал себя виноватым. Словно он и правда был плохим талисманом.

В медпункте уставший врач осмотрел ее ногу, наложил тугую повязку и велел прикладывать лед и обеспечить покой. О продолжении соревнований не могло быть и речи.

Они сидели на скамейке в стороне от шума и толпы. Лея молча прижимала к лодыжке пакет со льдом. Ее лицо было бледным и расстроенным.

– Все из-за этого идиотского камешка, – вдруг сказала она глухо. – Я почувствовала его колесом в самый последний момент. Один маленький камешек. И все насмарку.

Вару молчал. Он просто сидел рядом. Он не умел утешать. Он не знал правильных слов. Но он мог быть здесь. Просто быть рядом.

Он посмотрел на ее скейт, который Макс прислонил к скамейке. На яркой деке была глубокая царапина. Трещина. Как и в его собственной броне, которая за эти два дня дала уже не одну, а с десяток трещин.

Он протянул руку и коснулся ее плеча. Легко, почти невесомо.

– Эй, скейтерша.

Она подняла на него глаза.

– Ты все равно была круче всех, – сказал он тихо, но твердо. – И это не обсуждается.

Она смотрела на него долго-долго. А потом на ее губах появилась слабая, но настоящая улыбка.

– Ладно, талисман. Засчитано.