← Назад к обзору

Я такая же

Точка касания

***

Завтра.

Это слово не было криком или взрывом. Оно упало в оглушительную тишину комнаты, как камень в неподвижную воду, и круги от него расходились, искажая все вокруг. Завтра. Простое, обыденное слово, которое только что разрушило их хрупкий, выстроенный за двое суток мир.

Вару смотрел на Лею, а видел перед собой решетку. Невидимую, но от этого не менее реальную. Решетку дома клонов, где каждый знал свою роль в их вечной, утомительной пьесе. Он снова станет «зеленым паразитом», «мелким пакостником», «источником проблем». Феликс будет его опекать, Куромаку – читать нотации, Ромео – отпускать идиотские шуточки, а Пик… Мысль о Пике вызвала глухой, утробный спазм. Снова видеть это лицо, полное холодной ярости и презрения. Снова чувствовать себя ошибкой, сбоем в системе. Нет. Он не мог.

Но альтернатива была еще страшнее. Улица. Холодная, безразличная, полная чужих людей. Он уже попробовал ее на вкус. Он помнил это чувство всепоглощающего одиночества, когда ты – просто пустое место, невидимая тень. Тогда ему повезло. Тогда он встретил ее. Но чудеса не случаются дважды.

Он посмотрел на Лею. Она все еще сидела, опустив телефон на колени, и смотрела в одну точку. На ее лице застыло странное, потерянное выражение. Радость от скорого приезда родителей смешалась с чем-то другим, с тенью сожаления, которая делала ее похожей на ребенка, у которого вот-вот отнимут любимую игрушку.

Игрушкой был он. Временной, сломанной, подобранной на улице. И срок годности этой игрушки истекал завтра вечером.

Что-то внутри Леи, какая-то последняя плотина, державшая напор усталости, боли и горького разочарования, с треском рухнула. Ее плечи мелко задрожали. Нижняя губа предательски скривилась. Она быстро подняла руку и тыльной стороной ладони смахнула со щеки одну-единственную, обжигающе горячую слезу. Но за ней последовала вторая. А потом третья. Она не рыдала, не выла. Она просто плакала. Тихо, беззвучно, отчаянно, как плачут люди, которые очень долго держались и наконец сломались.

Вару застыл. В его голове, в его отлаженной системе реакций, на это не было протокола. Он знал, что делать, когда кто-то злится, кричит или боится. Но что делать, когда кто-то плачет? Тем более, когда плачет *она*? Непробиваемая, язвительная, уверенная в себе Лея.

Первый инстинкт, самый древний и самый сильный, заорал: «Шути!». Сказать что-нибудь вроде: «Эй, скейтерша, ты чего, протекаешь? Надо было гидроизоляцию получше делать». Перевести все в фарс, разрушить эту невыносимую, душераздирающую искренность.

Но слова застряли в горле. Он смотрел на ее дрожащие плечи, на то, как она безуспешно пытается стереть слезы, и шутка показалась ему кощунственной. Отвратительной.

Второй инстинкт, более трусливый, прошептал: «Беги». Просто встать и уйти на кухню. Спрятаться. Сделать вид, что он ничего не заметил. Дать ей справиться самой. Так было бы проще. Безопаснее.

Но он не сдвинулся с места. Он был прикован к этому моменту, к ее тихим слезам. Он вспомнил, как она защищала его от Феликса и Ромео. Как она учила его играть в баскетбол, не смеясь над его неуклюжестью. Как она спала на его плече. Он не мог просто уйти. Это было бы предательством.

Страх. Вот что он почувствовал. Неловкость, смущение – все это было на поверхности. А в глубине был чистый, первобытный страх. Он боялся ее слез, потому что не знал, что с ними делать. Он боялся ее боли, потому что она почему-то отзывалась в нем самом.

– Эй… – вырвалось у него. Голос был хриплым и чужим. – Ты… это… не надо.

Гениально. Просто гениально. «Не надо». Куромаку бы поставил ему двойку за формулировку. Феликс бы уже обнимал ее и совал под нос успокоительный чай. А он, Вару, смог выдавить из себя только это идиотское «не надо».

Он медленно, словно ступая по минному полю, поднялся с ковра и сел рядом с ней на диван. Он не знал, что делать дальше. Он просто сидел, прямой как палка, и смотрел на свои руки. А потом, подчиняясь какому-то новому, неведомому импульсу, он осторожно протянул руку и положил ей на плечо.

Это было самое неловкое движение в его жизни. Его рука казалась чугунной, неповоротливой. Но под его пальцами она вздрогнула. И в следующий миг произошло то, чего он не мог ожидать.

Лея резко повернулась к нему, и ее лицо, мокрое от слез, уткнулось ему в грудь. Ее руки обвились вокруг его талии так крепко, словно она тонула и он был ее единственным спасательным кругом. Она вцепилась в его толстовку, сжав ткань в кулаках, и ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

Вару окаменел. Он снова превратился в соляной столб. Весь мир сузился до этого ощущения – она, здесь, в его руках. Такая хрупкая, такая несчастная. Он чувствовал ее тепло, чувствовал, как ее слезы впитываются в его толстовку, чувствовал, как бешено колотится ее сердце.

И тогда его собственная плотина дала трещину. Он вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает горячий, колючий ком. Как щиплет в глазах. Он из-за всех сил сжал зубы, борясь с этим унизительным, предательским желанием заплакать самому. Нет. Только не это. Он не Зонтик. Он не позволит себе этой слабости. Не сейчас.

Он медленно, очень медленно, поднял руки и обнял ее в ответ. Неуклюже, скованно. Его ладони легли на ее спину, и он почувствовал под пальцами ее дрожащие лопатки. А потом он просто крепче прижал ее к себе. Защищая. Укрывая. Пряча от всего мира, от завтрашнего дня, от ее родителей, от его клонов. Он зарылся лицом в ее волосы, вдыхая знакомый яблочный запах, и замер, позволяя ей плакать.

Он не знал, сколько они так сидели. Пять минут. Десять. Вечность. Время перестало существовать. Существовали только они двое в этой тихой комнате, в своем крошечном мире, который завтра должен был исчезнуть. И Вару изо всех сил пытался удержать его осколки.

***

Она отстранилась так же внезапно, как и прижалась к нему. Отпрянула, быстро вытирая лицо рукавами, и отвернулась, глядя в стену.

– Прости, – прошептала она глухо. – Я не… не знаю, что на меня нашло.

Вару молчал. Он не знал, что сказать. «Все в порядке»? «Ничего страшного»? Любые слова казались фальшивыми. Он просто сидел рядом, чувствуя на груди влажное пятно от ее слез. Это пятно было как клеймо. Как доказательство того, что все это было на самом деле.

Остаток дня прошел в странном, густом тумане. Они больше не говорили о завтрашнем дне. Эта тема стала запретной. Они заказали пиццу, которую ели молча, сидя на полу. Потом Вару принес ей новый пакет со льдом. Он передвигался по квартире тихо, почти бесшумно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие, установившееся после бури.

Они не играли в приставку. Не слушали музыку. Они просто были. Рядом. Лея листала какой-то журнал, не вчитываясь в строчки. Вару нашел в ее комнате старый, потрепанный выпуск «Скотта Пилигрима» и делал вид, что читает, хотя буквы расплывались перед глазами.

Тишина больше не была неловкой. Она была наполнена чем-то новым. Пониманием. Соучастием. Они были сообщниками, двумя людьми, которые знали общую тайну. Тайну ее слез и его неуклюжих объятий.

Когда за окном начало темнеть, и город зажег миллионы огней, Лея тихо сказала:

– Мне нужно на улицу.

Вару поднял на нее глаза.

– Зачем? Тебе нельзя ходить.

– Просто подышать, – она упрямо поджала губы. – Я задыхаюсь в четырех стенах. Помоги мне.

Спорить было бесполезно. Он помог ей одеться, нашел в шкафу какой-то старый костыль, оставшийся, видимо, после какой-то предыдущей травмы. Они медленно, как два старика, спустились на лифте и вышли из подъезда.

Вечер был прохладным. Пахло прелыми листьями и дождем, который прошел днем, пока они сидели в своей тихой клетке. Они остановились у скамейки рядом с подъездом. Лея осторожно села, вытянув больную ногу. Вару остался стоять рядом, засунув руки в карманы.

Они молчали, глядя на проезжающие машины, на спешащих по своим делам людей. Каждый из этих людей шел домой. В свою жизнь. А их общая жизнь заканчивалась здесь, на этой скамейке, в этом прохладном октябрьском вечере.

– Вару, – наконец сказала Лея, не поворачивая головы. Ее голос был тихим, но твердым. – Мне… тяжело расставаться с тобой.

Он вздрогнул, но промолчал, давая ей договорить.

– Я привыкла быть одна, – продолжала она, глядя куда-то вдаль. – Привыкла, что всем на меня, в общем-то, плевать. Родители любят меня на расстоянии, друзьям весело со мной, пока я на скейте и на позитиве. А за эти два дня… за всё это время, проведенное с тобой, я поняла, что… могу быть кому-то важной. Нужной. Даже со сломанной ногой и дурацким настроением. Спасибо.

Вару сглотнул ком в горле. Он медленно повернулся к ней. В свете фонаря ее профиль казался выточенным из слоновой кости. Он снял очки и протер их краем толстовки. Это был просто предлог, чтобы на секунду спрятать глаза, собрать мысли.

– И тебе спасибо, – сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно. Он снова надел очки, но посмотрел не на нее, а на свои кеды. – Я, правда, не думал, что меня кто-то может принять таким, какой я есть. Со всеми моими идиотскими шутками, с зеленой краской и отвратительным характером. Все всегда пытались меня переделать. Заткнуть. Исправить. А ты… ты просто сказала: «Круто вышло». Ты смогла…

Он не закончил. Он не знал, как это сформулировать. Смогла увидеть за маской шута кого-то еще? Смогла не испугаться? Смогла просто быть рядом?

Он сел рядом с ней на скамейку. Теперь они сидели плечом к плечу, глядя в одну сторону.

– Знаешь, что самое смешное? – вдруг усмехнулся он, но смех вышел горьким. – Я ведь даже не знаю, куда идти. Возвращаться туда… – он махнул рукой в неопределенном направлении, – это как добровольно лезть в клетку с тигром, которого ты сам же и разозлил. А больше мне некуда.

– Ты можешь остаться, – выпалила Лея и тут же прикусила язык.

– Как? – он посмотрел на нее. – Прятаться под твоей кроватью, пока родители думают, что у них в доме завелся зеленый домовой?

– Это было бы забавно, – она слабо улыбнулась. – Но нет. Я серьезно. Мы что-нибудь придумаем. Скажем, что ты друг по переписке из другого города, приехал на пару дней…

– И спит на полу, потому что он бездомный идиот? – закончил он за нее. – Лея, не надо. Это твоя жизнь, твой дом. Я не могу в него врываться. Я и так уже принес тебе кучу проблем.

– Ты не проблема, – твердо сказала она.

Они снова замолчали. Пауза была тяжелой, полной невысказанных аргументов и невозможных планов.

– И Вару… – вдруг неожиданно сказала Лея.

Он обернулся. Она смотрела прямо на него, и в ее глазах больше не было слез. Была только тихая, отчаянная решимость.

– Просто знай, что если тебе понадобится моя помощь, ты можешь приходить в любое время, – сказала она. – Днем, ночью, неважно. Если тебя снова выгонят, или если тебе просто будет хреново. Моя дверь для тебя всегда открыта. Понял?

Вару кивнул. Он не мог говорить. Слова благодарности застревали в горле, казались слишком мелкими, слишком незначительными по сравнению с тем, что она ему давала. Она давала ему не просто убежище. Она давала ему точку опоры. Место, куда можно вернуться.

Лея отвела взгляд и совсем тихо, почти шепотом, так, что слова едва не утонули в шуме проезжающей машины, добавила:

– И я… люблю тебя. И буду скучать.

Мир для Вару остановился. Он слышал эту фразу раньше. От Феликса, который говорил ее всем подряд. От Ромео, который бросал ее каждой юбке. Но сейчас… сейчас это было по-настоящему. Это слово, такое простое и такое сложное, пронзило его насквозь, разрушая последние остатки его брони.

Он смотрел на ее профиль, на то, как она теребит край своей куртки, на румянец, заливший ее щеки даже в полумраке. Шок, неверие, а потом… потом его захлестнула волна чистого, незамутненного счастья. Такого сильного, что захотелось кричать.

Он не закричал. Он улыбнулся. Той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую он прятал от всего мира. Улыбкой, которая шла из самого сердца. Она была широкой, искренней, и немного глупой.

– Я тоже тебя люблю, – сказал он, и его голос не дрогнул. Он был полон новой, обретенной уверенности. – И буду скучать. Очень сильно.

Он не хотел уходить. Он хотел сидеть здесь вечно, на этой холодной скамейке, рядом с ней. Но он знал, что должен. Продолжать сидеть — значило оттягивать неизбежное, мучить их обоих. Он должен был уйти сейчас, на этой высокой, чистой ноте.

Он встал.

– Мне пора, – сказал он.

Лея подняла на него глаза, полные немой мольбы. «Не уходи». Но вслух она сказала другое:

– Ты… куда?

– Не знаю, – честно ответил он. – Но я что-нибудь придумаю. Я же гений.

Он подмигнул ей, в последний раз надевая свою привычную маску шута. Но глаза за спиральными очками уже были другими.

Он протянул руку и на одно короткое мгновение коснулся ее щеки. Легко, почти невесомо. Точка касания. Прощание. Обещание.

А потом он развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Он шел, засунув руки в карманы, и его спина была прямой. Он не был больше изгнанником. Он не был больше одиночкой. Да, он шел в никуда. Но теперь он знал, что в этом огромном, холодном городе есть место, где его ждут. Есть человек, который его любит. И это знание меняло все. Оно было его броней и его оружием. Его точкой опоры.

Лея осталась сидеть на скамейке, провожая взглядом его удаляющуюся зеленую фигуру. Она смотрела, пока он не превратился в маленькую точку и не скрылся за поворотом. Она не плакала. Она просто сидела, прижимая руку к щеке, в том месте, где ее коснулись его пальцы, и слабо улыбалась в темноту. Игра закончилась. Но она знала, что это было только начало чего-то нового. Для них обоих.