Я верил в эту любовь?
Анатомия желания и стерильный хаос
На кухне дома Тозиеров пахло подгоревшей яичницей и чем-то еще — едким, электрическим, словно воздух наэлектризовался перед грозой. Эдди стоял спиной к Ричи, остервенело оттирая сковородку под струей ледяной воды. Его движения были резкими, дергаными. Он тер так сильно, будто пытался содрать не только нагар, но и само воспоминание о том, что произошло несколько минут назад.
Его губы всё еще горели. Это было неправильно. Это было против всех правил, которые вдалбливала ему мать с самого детства. Поцелуи — это обмен слюной, а слюна — это рассадник бактерий, стафилококков и герпеса. Но почему-то сейчас Эдди меньше всего думал о герпесе. Его сердце колотилось где-то в районе горла, мешая нормально дышать, и даже ингалятор, лежащий на краю стола, казался бесполезным куском пластика.
Ричи сидел на стуле, откинувшись на спинку. Его длинные ноги в поношенных кедах были широко расставлены. Он не пытался шутить. Он не пытался кривляться. Он просто смотрел на спину Эдди, и его дыхание было тяжелым, прерывистым.
– Знаешь, Эдс, – голос Ричи прозвучал хрипло, разбивая тишину кухни на мелкие осколки.
Эдди не обернулся. Он только сильнее нажал на губку, чувствуя, как холодная вода брызжет ему на футболку.
– Заткнись, Ричи. Просто закрой свой рот хотя бы на пять минут.
– Не могу, принцесса, – Ричи издал короткий, нервный смешок. – Физиология — штука упрямая. Ты можешь сколько угодно тереть эту посуду, но это не отменит того факта, что ты меня возбудил. До чертиков.
Эдди вздрогнул. Слово «возбудил» ударило его под дых сильнее, чем любой задира из школы. Он выключил воду. Тишина стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой стены, Эдди развернулся.
Ричи сидел всё в той же позе. Его взгляд, обычно скрытый за толстыми линзами очков, сейчас был направлен вниз, туда, где на его серых домашних штанах отчетливо проступал напряженный бугорок.
Эдди почувствовал, как к лицу приливает новая волна жара. Он перевел взгляд с паха Ричи на его лицо. Тозиер смотрел на него с ухмылкой, но это не была его привычная маска паяца. В этой ухмылке сквозило что-то первобытное, голодное и бесконечно долго ждавшее своего часа. Казалось, Ричи ждал этого момента каждый день, каждый час их странной дружбы. Ждал, когда стерильный мир Эдди даст трещину, чтобы войти в него — войти в свою «принцессу» и разрушить все границы.
– Посмотри на это, Эддик, – прошептал Ричи, и в его голосе прорезались нотки, от которых у Эдди по спине пробежал холодок. – Я ведь не железный. Я не выдержу с таким стояком.
Эдди молчал. Он стоял, прислонившись спиной к раковине, и чувствовал, как его собственные руки начинают дрожать. Он должен был уйти. Должен был накричать на Ричи, обозвать его извращенцем и сбежать в свою безопасную кровать, обложенную подушками. Но он не двигался.
Ричи медленно подался вперед, локтями упираясь в колени. Его очки чуть сползли, но он даже не поправил их.
– Можно, я сделаю нам минет? – выдохнул он, глядя Эдди прямо в глаза. – Особенно... особенно в твой зад, Эдс. Я хочу услышать, как ты будешь стонать. Хочу, чтобы ты умолял меня войти в тебя.
Эдди почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова Ричи были грязными, непристойными, совершенно недопустимыми, но они резонировали с чем-то глубоко внутри него — с той частью души, которую он так тщательно прятал за таблетками и антисептиками.
– Ты... ты понимаешь, что ты несешь? – голос Эдди сорвался на шепот. – Это негигиенично, Ричи. Это... это опасно. Там столько бактерий... кишечная палочка...
– К черту бактерии, Эдс! – Ричи резко встал, и стул с грохотом отлетел назад. – К черту твою маму, к черту этот город и к черту этот ингалятор! Ты хочешь этого так же сильно, как и я. Я вижу это по твоим глазам. Ты дрожишь не от страха перед микробами, ты дрожишь от желания.
Ричи сократил расстояние между ними в два широких шага. Он схватил Эдди за плечи, прижимая его спиной к краю раковины. Эдди почувствовал твердость тела Ричи, почувствовал его жар, который, казалось, проникал сквозь одежду.
– Скажи мне «нет», – прорычал Ричи, утыкаясь лбом в лоб Эдди. – Скажи мне, что я тебе противен, и я уйду. Прямо сейчас. Оставлю тебя в твоем чистом, скучном мире. Но если ты промолчишь...
Эдди молчал. Его дыхание стало частым и поверхностным, но это не был приступ астмы. Это был приступ жизни — настоящей, нестерильной, пугающей жизни, которая пахла Ричи Тозиером.
– Эддик... – Ричи прижался губами к его уху, обжигая нежную кожу горячим дыханием. – Я хочу кончить в тебя. Хочу, чтобы ты чувствовал меня внутри. Пожалуйста.
Эдди закрыл глаза. В его голове проносились картины: гневное лицо матери, белые стены больниц, бесконечные ряды лекарств. И всё это вдруг стало таким серым и неважным по сравнению с тем живым теплом, которое исходило от Ричи.
– Только... – Эдди сглотнул, его пальцы впились в предплечья Ричи. – Только если ты сначала вымоешь руки. Со спиртом.
Ричи издал звук, средний между всхлипом и смехом. Он отстранился всего на секунду, чтобы заглянуть Эдди в глаза, и в этом взгляде было столько обожания, что у Эдди перехватило дыхание.
– Я выкупаюсь в спирте, если ты попросишь, принцесса, – пообещал Ричи, подхватывая Эдди под бедра и усаживая его прямо на кухонную столешницу, рядом с грязной посудой.
Эдди охнул, его ноги непроизвольно обхватили талию Ричи. Ощущение было настолько правильным, настолько необходимым, что все страхи отступили на задний план.
– Ричи... – прошептал Эдди, запуская пальцы в его жесткие кудри.
– Я здесь, Эдс. Я здесь.
Ричи потянулся к ширинке штанов Эдди, и в этот момент на кухне больше не осталось места для слов. Была только анатомия — анатомия желания, которая оказалась сильнее любой медицины. И пока за окном Дерри погружался в знойное марево, в доме Тозиеров два мальчика учились дышать по-новому — не через ингаляторы, а через друг друга.