← Назад к обзору

Я вспомню тебя

Эхо забытой клятвы

В полуразрушенном цеху цементного завода пахло сыростью, машинным маслом и металлическим привкусом неизбежной расправы. Капли ледяного дождя просачивались сквозь пробитую крышу, с монотонным стуком разбиваясь о бетонные плиты под ногами.

Хошигава Хитоши дрожал всем телом. Кровь из рассеченной брови заливала его левый глаз, пачкая воротник дорогого шерстяного пальто, а сломанные пальцы неестественно подогнулись, прижатые к полу. Его желтые глаза метались от холодного вороненого дула пистолета к застывшему силуэту девушки в строгом сером костюме.

– Аста... умоляю... ты же законница... ты же не позволишь им... – хрипел он, судорожно втягивая в легкие сырой воздух. – Это самосуд! Это убийство первой степени! Ты присягу давала!

Ран Хайтани позади Майки негромко, бархатно рассмеялся, перекинув свой батон из одной руки в другую:

– Забавно слышать о присяге от уличной крысы, которая полчаса назад палила из пистолета по чужим окнам. Риндо, милый, тебе не кажется, что у этого господина явные проблемы с причинно-следственными связями?

– У него проблемы со всем опорно-двигательным аппаратом, – флегматично бросил Риндо, поправляя оправу очков испачканной в побелке перчаткой. – И жить ему осталось ровно столько, сколько босс сочтет нужным держать палец на спуске.

Санзу Харучиё сделал нетерпеливый шаг вперед, его катана очертила в воздухе зловещую серебристую дугу:

– Мой король, позволь мне срезать ему кожу с лица. Он посмел скулить в твоем присутствии.

Майки даже не шелохнулся. Он не слышал ни Санзу, ни братьев Хайтани. Черные провалы его глаз неотрывно смотрели на лоб Хитоши, где тускло поблескивал металл ствола. Палец на спусковом крючке медленно, неумолимо сокращал ход пружины. Для Сано Манджиро этот человек уже был мертв. Он перестал существовать в ту секунду, когда его тень упала на порог квартиры Асты.

– Опусти оружие, Сано-сан.

Голос Астрид прозвучал негромко, но в звенящей тишине цеха он ударил хлыстом.

Майки замер. Единственная живая мышца на его лице дрогнула возле сомкнутых губ. Он не повернулся, но пистолет остался на месте — на расстоянии двух сантиметров от переносицы главы «Ликориса».

– Он должен сдохнуть, – ровно, с пугающим спокойствием произнес Майки. В этом голосе не было ярости, лишь холодная, могильная пустота. – Здесь и сейчас. Чтобы больше ни один человек на этой земле не смел даже дышать в твою сторону.

– Смерть для него — это побег, – Аста сделала два шага вперед, выходя на один уровень с лидером «Бонтена». Каблуки ее туфель издали сухой, четкий звук. Длинные розовые волосы с бордовыми прядями, выбившиеся из хвоста от сырого ветра, скользнули по плечам. – Если ты нажмешь на курок, ты избавишь его от возмездия. Ты сделаешь его очередной анонимной статистикой криминальных войн Канто.

Она опустила взгляд на Хитоши. В ее темно-синих глазах не было ни капли сочувствия, ни тени страха. Лишь безупречная, абсолютная мерзлота.

– Ты хотел уничтожить меня, Хошигава, – заговорила она, чеканя каждое слово с убийственной ясностью судебного обвинителя. – Ты использовал мою растерянность после распада группировки, которую я пока не могу вспомнить, втерся в доверие, надел маску спасителя. А затем превратил мою жизнь в череду угроз, эмоционального шантажа и запертых дверей. Ты думал, что потеря памяти стерла мои знания? Мои навыки?

Хитоши попытался отползти назад, но бетонная стена не давала пространства.

– Аста... куколка... послушай...

– Согласно материалам, которые Коконои-сан извлек из ваших защищенных серверов за последние три часа, – перебила она, повысив голос всего на полтона, – группировка «Ликорис» управляла тремя перевалочными базами синтетических опиатов в Йокогаме, организовывала подпольный тотализатор и нелегальный ввоз стрелкового оружия из портов Владивостока. Общая сумма легализованных средств — свыше двух миллиардов иен.

У Хитоши перехватило дыхание. Его зрачки сузились до булавочных головок.

– Откуда... откуда у тебя...

– Ты сам виноват в своей слепоте, – Аста склонила голову набок, и свет мигающей лампы очертил острые, безукоризненные скулы. – Ты считал меня своей вещью. Трофеем. Стеклянной куклой, которой можно манипулировать. Но я — юрист. Я помню каждую лазейку в законе, даже если не помню твоего лица в дни нашей первой встречи. Завтра утром весь массив данных, включая аудиозаписи твоих распоряжений и банковские проводки, ляжет на стол специального отдела Департамента общественной безопасности.

Она повернулась к Майки.

Ее синие, лишенные бликов глаза встретились с его бездонной черной бездной. Два полюса абсолютного холода соприкоснулись в сыром полумраке заводского цеха.

– Если ты убьешь его сейчас, Сано-сан, все улики потеряют процессуальный вес, – тихо, но твердо произнесла Астрид. – Суд закроет дело в связи со смертью главного подозреваемого. Его имущество пойдет с молотка, счета будут арестованы в общем порядке, а его подельники отделаются условными сроками за нехваткой показаний ключевого лица. Но если он останется жив...

Она снова перевела взгляд на скулящего на полу мужчину.

– ...он сядет по совокупности статей на пожизненный срок в тюрьму строгого режима округа Футю. В одиночный блок максимальной изоляции. Без права на помилование. Без права на пересмотр приговора в течение первых двадцати пяти лет. Он будет сидеть в четырех бетонных стенах, зная, что его организация стерта с лица земли, его брат гниет в соседнем крыле, а женщина, которую он мечтал сломать, каждое утро надевает мантию и поднимается на трибуну правосудия.

В цеху повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как дождь бьет по жестяным листам карниза.

Санзу опустил меч, растерянно моргнув. Риндо тихо хмыкнул, толкнув брата локтем:

– А наша прокурорша куда безжалостнее тебя, Ран. Я бы предпочел пулю в висок.

– Определенно, – согласился Ран, криво усмехнувшись. – Чистая поэзия канцелярского садизма. Мне нравится.

Майки не сводил взгляда с Асты. Его белые волосы слегка намокли от капель, стекавших с потолка, бледная кожа казалась почти полупрозрачной. В глубине его черных зрачков, где годами тлела лишь мертвая зола, на мгновение проступило нечто ошеломляющее: смесь благоговейного ужаса, признания и глубоко запрятанной, мучительной нежности.

Он медленно опустил пистолет.

Щелчок предохранителя прозвучал для Хитоши громче раскатов грома. Глава «Ликориса» уронил голову на разбитые колени, судорожно всхлипывая от смеси животного облегчения и надвигающегося бесконечного кошмара.

– Свяжите его, – не оборачиваясь, приказал Майки. Его голос снова стал тихим и бесцветным. – Заткните пасть. Заверните в строительный брезент и выгрузите на ступенях окружного управления полиции Сибуи через сорок минут. Флешку с материалами Коко прикрепите к его груди скотчем.

– Будет исполнено, босс, – отозвался Ран, жестом подзывая оставшихся у входа боевиков с веревками.

Майки спрятал оружие во внутренний карман куртки, подошел к Асте вплотную и протянул ей руку.

– Пойдем. Дождь усиливается.

Астрид посмотрела на его бледную, узкую ладонь с четко очерченными костяшками пальцев. Ее собственная рука поднялась сама собой — не подчиняясь холодным расчетам разума, словно ее тело помнило это тепло наизусть, сквозь годы и амнезию.

Они вышли под проливной дождь.

***

Черный представительский седан мягко рассекал ночные улицы спящего Токио.

Стекла автомобиля были наглухо тонированы, отсекая огни неоновых рекламных щитов и редкие силуэты ночных прохожих. В салоне работал бесшумный климат-контроль, пахло дорогой кожей и терпким цитрусовым ароматом леденцов, которыми Майки бездумно шуршал в полумраке заднего сиденья.

Аста сидела у противоположного окна, глядя на струи воды, стекающие по темному стеклу.

Физическое напряжение последних часов начало медленно отпускать ее, но на смену ему пришла тупая, пульсирующая боль в затылке. Там, где когда-то пришелся роковой удар кастетом, теперь словно ворочался раскаленный осколок стекла. Каждый толчок машины отзывался эхом в висках.

– Ты бледна, – раздался глухой голос рядом.

Майки сидел, скрестив ноги, упершись локтем в подлокотник. Его черные глаза неотрывно следили за ее профилем.

– Спазм церебральных сосудов на фоне психоэмоционального истощения, – механически ответила Аста, даже не повернув головы. – Стандартное проявление моего диагноза.

– Ты говоришь так, будто защищаешь отчет перед комиссией, – тихо произнес Майки. В его голосе не было насмешки — только бесконечная, застарелая скорбь. – Почему ты не позволяешь себе просто сказать: «У меня болит голова»?

Астрид медленно перевела на него взгляд.

– Потому что слова имеют вес, Сано-сан. Если я назову боль болью, она станет осязаемой. Если я разложу ее на медицинские термины, она останется лишь набором физиологических переменных, с которыми можно справиться при помощи анальгетиков.

Майки молчал несколько долгих секунд. Затем он потянулся к карману, достал очередную круглую карамельку в шуршащей желтой обертке, аккуратно развернул ее и протянул девушке на раскрытой ладони.

– Лимонная. Ты всегда забирала именно их, когда мы покупали большую банку драже в лавке у станции. Говорила, что они достаточно кислые, чтобы не слипались зубы.

Пальцы Асты дрогнули.

В голове снова вспыхнуло: звон стеклянной банки, деревянный прилавок, пропахший сушеными водорослями, и яркое летнее солнце, слепящее глаза.

*«– Эй, Аста, оставь клубничные мне! Ты вечно гребешь только желтые!* *– Потому что лимон помогает думать, Манджиро, а твой сахар только забивает мозги!»*

Головокружение ударило с новой силой. Аста зажмурилась, судорожно прижав пальцы к вискам. Вдох получился рваным, со свистом.

– Не пытайся, – Майки мгновенно подался вперед, его рука перехватила ее ледяные запястья, мягко отводя их от лица. Его пальцы были на удивление теплыми. – Не заставляй себя. Если память вернется силой, тебе станет только хуже. Кира предупреждала.

– Кто я была для тебя? – прошептала Астрид, не открывая глаз. Вопрос вырвался против ее воли, разбивая в прах всю выстроенную годами защиту. – Скажи мне. Если ты знаешь все обо мне, если ты помнишь то, что мой мозг стер, чтобы выжить... почему ты держишь дистанцию? Почему ты смотришь на меня так, будто я призрак?

Майки не отпустил ее рук. Он сидел совсем близко, так, что Аста чувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

– Потому что я мертв, Аста, – ответил он с такой обезоруживающей, леденящей простотой, что у нее перехватило дыхание. – Сано Манджиро умер много лет назад. В тот день, когда перестал существовать «Токио Манджи». Человек, который сидит перед тобой — это механизм. Оболочка, внутри которой нет ничего, кроме тьмы и желания довести до конца то, что я начал. Ты была... ты была единственным цветком, который умудрился вырасти на нашей помойке.

Он осторожно провел кончиками пальцев по ее щеке, повторяя изгиб бледной кожи, словно пытался выгравировать этот момент на изнанке собственных век:

– Ты читала мне книги вслух, пока я засыпал на диване в мастерской Дракена. Ты заставляла меня делать уроки, хотя знала, что я все равно ничего не сдам. Ты обещала, что станешь самым справедливым прокурором в Японии, а я пообещал... что создам для тебя мир, в котором тебе не придется судить детей улиц.

Майки криво, горько усмехнулся:

– Свое обещание ты выполнила. А я... я создал «Бонтен». Империю из крови, грязи и фальшивых денег. Ты не должна быть частью этого. Никогда.

Машина плавно затормозила. Щелкнули центральные замки. Они въехали в подземный паркинг высотки в Минато.

Майки убрал руку, отстраняясь обратно в тень салона, словно надевая привычную непроницаемую маску лидера преступного синдиката:

– Кира ждет тебя наверху. Она подготовила стабилизирующую капельницу.

***

Медицинский блок пентхауса больше напоминал операционную частной швейцарской клиники. Хромированные стойки, аппараты мониторинга витальных функций, безупречная белизна кафеля и тихий, успокаивающий гул вентиляционных систем.

Кирако Акамицу стояла у металлического стола, профессиональным движением сбивая пузырьки воздуха из тонкой инфузионной системы. Ее белые волосы были собраны в небрежный узел на затылке, а на халате не осталось ни единого пятна — она выглядела собранной, властной и смертельно опасной, как и подобает человеку, зашивающему раны верхушки «Бонтена».

– Раздевайся до рубашки и ложись, – безапелляционно скомандовала Кирако, стоило Асте переступить порог. – Вены на шее напряжены, зрачки асимметричны на полмиллиметра. Еще полчаса таких «следственных экспериментов», и мы получили бы отек оболочек мозга.

Аста послушно сняла пиджак, оставшись в тонкой белой блузке, и опустилась на медицинскую кушетку. Прохладная простыня приятно холодила воспаленное тело.

– Хитоши передан полиции, – произнесла Аста, глядя, как Кирако накладывает жгут выше локтевого сгиба.

– Знаю. Коко уже доложил, – медик обработала кожу спиртом и с идеальной точностью ввела иглу-бабочку в тонкую синюю вену. Пластырь зафиксировал трубку, по которой медленно потек прозрачный раствор. – Весь департамент Сибуи сейчас стоит на ушах. Они нашли его связанным, с переломами обеих кистей и полным пакетом компромата. Пресс-служба готовит экстренный брифинг. «Ликорис» раздавлен за одну ночь.

Кирако присела на вращающийся табурет рядом с кушеткой, закинув ногу на ногу, и вперила свой янтарный взгляд в лицо девушки:

– Довольна, законница? Твой драгоценный порядок восторжествовал?

– Справедливость восторжествовала, – поправила Аста, чувствуя, как по венам разливается приятная, отупляющая боль прохлада препарата. – Личные мотивы не должны подменять букву закона.

Кирако фыркнула, покачав головой:

– Боже, какая же ты упрямая ослица. Иногда мне кажется, что тот удар кастетом выбил из тебя все человеческое, оставив только юридический кодекс. Знаешь, почему Манджиро не пристрелил его?

Аста промолчала.

– Не из-за твоих умных речей о процессуальных нормах, – мягко продолжила Кира, и в ее тоне прорезалась несвойственная ей грусть. – Ему плевать на суды. Он мог сжечь Хитоши вместе с тем заводом, и полиция не посмела бы даже завести дело. Он опустил оружие только потому, что ты попросила. Потому что за последние пять лет ты — единственный человек, чьему слову он подчинился безоговорочно.

Астрид прикрыла глаза. В голове шумело, но этот шум больше не причинял страданий — лекарство начало действовать, снимая спазм.

– Почему ты помогаешь ему, Акамицу-сан? Ты квалифицированный хирург. Ты могла бы работать в любой элитной клинике мира. Зачем тебе криминал?

Кирако посмотрела на свои руки — длинные, тонкие пальцы прирожденного медика.

– Братья Хайтани, – просто ответила она. – Мы выросли в одном дворе в Роппонги. Когда Ран впервые разбил кому-то голову кирпичом, мне было десять, и я зашивала его куртку суровыми нитками. Когда мир летит в бездну, ты выбираешь не правильную сторону, Аста. Ты выбираешь своих людей. Для меня эти отморозки — семья, какими бы ублюдками они ни были для остального Токио. Так же, как когда-то Манджиро, Дракен и Мицуя были семьей для тебя.

– Мицуя... – эхом отозвалась Аста. – Мне нужно позвонить Силь. Она обещала связаться, как только убедится, что вокруг мастерской чисто.

Кирако достала из кармана смартфон и положила его на край тумбочки рядом с рукой пациентки:

– Звони. Но помни: капельница на сорок минут. Дернешься — поставишь синяк на всю руку.

Аста набрала знакомый номер. Трубку сняли на первом же гудке.

– Аста?!

Голос Сиэль дрожал, но в нем больше не было паники — лишь глубокое, звенящее облегчение.

– Силь. Угроза устранена. Хитоши арестован. Организация «Ликорис» прекратила свое существование, – ровным тоном отчиталась Аста. – Как ситуация в районе мастерской?

– Все тихо, – Сиэль шумно выдохнула в трубку, и послышался шорох ткани — видимо, она сидела среди лекал брата. – Полчаса назад полиция перекрыла выезды из Сибуи, по радио передают срочные новости об облаве на наркокартель. Аста... Такаши здесь. Он хочет поговорить с тобой. Можно?

Аста на мгновение замешкалась. Имя Такаши Мицуи вызывало в ее заблокированной памяти странный образ: звук работающей швейной машинки, запах серебряной нити и уверенный, мягкий голос, объясняющий геометрию выкройки.

В трубке раздался щелчок, и зазвучал глубокий, спокойный мужской баритон:

– Судзуко.

– Мицуя-сан.

– Ты цела? – без лишних предисловий спросил Такаши. На заднем плане тихо играло радио.

– Физических повреждений нет. Я нахожусь в расположении медицинской службы «Бонтена».

Такаши тяжело, устало вздохнул. В этом вздохе чувствовался весь груз прошлого, которое связывало их троих — его, ее и белоголового монстра, правящего ночным Токио.

– Сиэль рассказала мне, что произошло, – произнес Мицуя. – Я связался со своими источниками. Хитоши действительно доставили в полицию живым. Знаешь... когда я узнал, что тебя забрали Хайтани, я был готов поднять старых парней. Я думал, Манджиро окончательно сошел с ума и решил утащить тебя на дно вместе с собой.

– Сано-сан действовал исключительно в целях обеспечения моей безопасности, – бесстрастно отозвалась Аста.

– Он не умеет обеспечивать безопасность, не оставляя после себя пепелища, – жестко возразил Такаши. – Но то, что он оставил Хошигаву в живых... это чудо. Или твоя заслуга. Судзуко, послушай меня. Ты не помнишь, через что мы прошли. Не помнишь, как умирал «Томан». Но я помню. Манджиро — черная дыра. Он поглощает свет вокруг себя не потому, что хочет причинить зло, а потому, что такова его природа сейчас. Если ты останешься рядом с ним, твоя жизнь юриста закончится. Тебя затянет обратно в грязь.

– Я помню свои обязанности, Мицуя-сан. Мое место в суде.

– Тогда уходи оттуда, как только рассветет, – тихо, с неподдельной братской заботой попросил Мицуя. – Моя мастерская открыта для тебя. Сиэль места себе не находит. Мы снимем тебе квартиру в безопасном районе, сменишь имя, начнешь практику в другом округе. Просто... не пытайся спасти того, кто сам выбрал ад.

– Я приму взвешенное решение после стабилизации физического состояния, – дипломатично ответила Аста. – Спасибо за заботу о Сиэль.

– Береги себя, Аста.

Связь оборвалась.

Астрид положила телефон на тумбочку. Взгляд ее синих глаз уперся в прозрачную пластиковую трубку, по которой размеренно, капля за каплей, стекало лекарство.

«Не пытайся спасти того, кто сам выбрал ад».

Слова Мицуи звучали логично. Они соответствовали всем правилам самосохранения и здравого смысла. Но почему же внутри, в самой глубине ее скованного льдом сознания, что-то отчаянно бунтовало против этой безупречной логики? Почему пустота в черных глазах Сано Манджиро казалась ей не угрозой, а безмолвным, раздирающим душу криком о помощи?

Кирако подошла к купельнице, проверила скорость введения препарата и легко коснулась пальцами лба Асты:

– Температура спала. Ты молодец. Закрывай глаза, маленькая. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Я буду здесь.

Аста не стала спорить. Тяжесть разлилась по телу, веки налились свинцом, и она провалилась в темноту.

На этот раз темнота не была пугающей. В ней не было выстрелов, не было крови и запаха цементной пыли. В ней был лишь тихий шум прибоя, крики чаек над набережной Йокогамы и чья-то теплая рука, сжимающая ее пальцы с такой нежностью, словно она была самым драгоценным сокровищем в мире.

***

Рассвет над Токио выдался туманным и холодным.

Дождь прекратился, но низкие серые облака все еще цеплялись за шпили небоскребов, окрашивая горизонт в тусклые оттенки перламутра и свинца.

Аста проснулась ровно в шесть утра. Биологические часы адвоката сработали безупречно. Голова была ясной, пульсация в затылке утихла, оставив лишь легкую слабость в мышцах. Капельницу уже убрали, на сгибе локтя остался лишь крошечный квадратный пластырь.

Она поднялась, привела себя в порядок в смежной ванной комнате, безупречно застегнула воротник блузки и накинула серый форменный пиджак. Ее волосы — длинные, до самых колен, шелковистые пряди цвета утренней сакуры с темными концами — струились по спине. На этот раз она не стала собирать их в тугой, безликий хвост. Почему-то сегодня ей хотелось оставить их распущенными.

В медицинском блоке было пусто: Кирако, судя по всему, ушла в свои покои пару часов назад.

Аста вышла в коридор восточного крыла.

В пентхаусе царила абсолютная тишина. Хайтани и Санзу, очевидно, отсыпались после ночной зачистки, Коконои закрылся в финансовом секторе. Единственный путь вел туда, где сквозь панорамные окна пробивался робкий утренний свет — на открытую обзорную террасу верхнего яруса.

Двойные стеклянные двери террасы были приоткрыты. Влажный, прохладный ветер трепал легкие жалюзи.

Астрид ступила на мокрую террасную доску.

Майки стоял у самого края парапета, опершись ладонями о стальные перила. На нем была простая белая хлопковая футболка и широкие черные брюки. Холодный ветер безжалостно трепал его короткие белые волосы, обнажая витиеватую татуировку на бледной шее. Он не курил, не ел сладостей — он просто смотрел вниз, туда, где просыпался гигантский мегаполис, зажигая первые окна в бесконечных кварталах бетона и стекла.

Он не обернулся, когда раздались шаги за его спиной.

– Тебе нельзя на холод, – тихо произнес он. Голос звучал хрипло от бессонной ночи. – Кира сказала, что после капельницы сосудам нужно тепло.

– Температура воздуха составляет четырнадцать градусов тепла, – отозвалась Аста, подходя ближе и останавливаясь в метре от него. – Риск переохлаждения минимален при кратковременном пребывании.

Майки едва заметно усмехнулся углом рта:

– Снова параграфы. Снова расчеты. Ты когда-нибудь устаешь быть идеальной, Судзуко Астрид?

– Идеальность — это стандарт профессиональной пригодности государственного служащего, Сано-сан.

– Хватит называть меня так, – он наконец повернул голову.

В утреннем свете его лицо казалось еще более прозрачным, почти призрачным. Темные круги под глазами свидетельствовали о хронической, изматывающей бессоннице, но сами глаза... В них не было прежней леденящей пустоты. Там плескалась бездонная, тихая усталость человека, который нес на своих плечах непосильную ношу слишком долго.

– Зови меня Майки. Как раньше. Даже если ты этого не помнишь.

Аста посмотрела на его тонкие пальцы, побелевшие от холода на стальных перилах.

– Я говорила с Мицуей-саном.

Взгляд Майки на мгновение опустился.

– Такаши... Он хороший человек. Всегда был лучшим из нас. Он сказал тебе бежать от меня?

– Да.

– Он прав, – Майки снова перевел взгляд на горизонт, где сквозь туман пробивалась тонкая розовая полоса рассвета. – Машина готова внизу. Водитель отвезет тебя в любую точку города. На твоих банковских счетах уже лежит сумма, достаточная для того, чтобы ты могла открыть собственное адвокатское бюро в Киото, Осаке или уехать за границу. Документы по «Ликорису» полиция приняла без вопросов. Тебе больше ничего не угрожает. Ты свободна.

Слово «свободна» повисло между ними холодным паром утреннего дыхания.

Аста подошла к перилам и положила ладони рядом с его руками. Ее длинные розовые волосы взметнулись от порыва ветра, коснувшись его плеча. Майки вздрогнул, но не отстранился.

– Ты лжешь мне, Сано Манджиро, – тихо, но поразительно отчетливо произнесла она.

– В чем?

– В том, что свобода — это отсутствие воспоминаний.

Она повернулась к нему всем корпусом. Ее темно-синие глаза, глубокие, как океанская впадина, смотрели прямо в его душу, не позволяя отвести взгляд.

– Полтора года я жила с ощущением, что я — лишь механическая кукла. Я просыпалась, надевала костюм, шла в суд, выигрывала дела, возвращалась в пустую квартиру и пила ромашковый чай, потому что Силь говорила, что это полезно. У меня не было страха. Не было радости. Не было боли. Я думала, что это норма. Что так живут все взрослые люди.

Она сделала шаг вперед, сокращая разделяющее их расстояние до минимума.

– Но вчера ночью, когда ты приставил пистолет ко лбу Хитоши... когда ты держал меня за руку в машине... мое сердце билось с частотой сто двадцать ударов в минуту. Это не было патологией. Это была жизнь. Твоя тьма... твоя боль... она растопила мой лед.

– Аста, ты не понимаешь... – хрипло выдохнул Майки, пытаясь отступить, но она не позволила.

Ее тонкие, холодные пальцы мягко легли на его бледную шею, прямо поверх черной татуировки. Прикосновение было невесомым, но Майки застыл, словно пораженный молнией. Его дыхание перехватило.

– Я не помню, как мы познакомились, Майки, – продолжала она, глядя ему в глаза. – Не помню вкуса тайяки, которые приносила тебе. Не помню звука твоего мотоцикла. Но мое тело... моя душа... они помнят тебя. Каждая клетка во мне знает, что эта боль — общая. Ты пытался спасти меня, отрезав от своего прошлого. Но ты не спас меня. Ты просто оставил меня умирать в одиночестве среди чужих законов.

– Я чудовище, Аста... – его голос сорвался, превратившись в надломленный шепот. Пальцы Майки судорожно сжались в кулаки. – Ты видела, что я делаю. Ты видела, кем я стал. Я убиваю людей. Я разрушаю все, до чего дотягиваюсь.

– Значит, я буду судить тебя, – без тени сомнения ответила Астрид.

Майки опешил, глядя на нее расширенными зрачками:

– Что?..

– Если ты чудовище, Сано Манджиро, то я — единственный человек в этой стране, который имеет право вынести тебе приговор, – в уголках ее губ впервые за полтора года промелькнуло подобие слабой, почти неуловимой, но истинно живой улыбки. – Я не уеду в Киото. И не сменю имя. Я останусь в Токио. Буду вести свои дела, защищать тех, кто нуждается в защите, и читать свои кодексы. Но я не позволю тебе снова стереть себя из моей жизни.

Она скользнула ладонью выше, коснувшись его холодной щеки.

– Ты обещал, что создашь для меня мир, в котором мне не придется судить детей улиц. Ты не справился с этим обещанием, Майки. Мир остался жестоким. Но пока ты помнишь меня... пока ты держишь свое слово защищать меня... я не позволю твоей тьме поглотить тебя окончательно. Я буду твоим законом. Твоим якорем.

Майки смотрел на нее, и впервые за долгие, бесконечные годы изгнания в собственной империи греха по его бледной щеке скатилась тяжелая, прозрачная слеза.

Он не выдержал.

Его руки метнулись вперед, прижимая ее к себе с отчаянной, сокрушительной силой. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая знакомый аромат сандала и цветущей вишни, пряча свои слезы в водопаде ее длинных розовых волос. Его плечи мелко вздрагивали.

– Ты сумасшедшая, – прошептал он в ее кожу. – Абсолютно ненормальная, упрямая девчонка.

– Статья 39 Уголовного кодекса: лица в состоянии невменяемости освобождаются от ответственности, – тихо ответила Аста, смыкая руки на его спине и прижимаясь к нему всем телом.

Они стояли на продуваемой всеми ветрами террасе пентхауса, на высоте сотен метров над просыпающимся Токио.

Солнце наконец пробило серую пелену облаков, залив город золотым, ослепительным сиянием. Тени отступали.

Человек без памяти не знал ответов на многие вопросы. Аста все еще не помнила сотен дней своего прошлого, не помнила лиц погибших друзей и названий улиц, по которым бегала в юности. Но прямо сейчас, чувствуя, как под ее ладонью бешено и гулко колотится сердце главы самой опасной группировки Японии, она знала главное.

Она вернулась домой.

И на этот раз ни один закон в мире, ни одна амнезия и ни одна тьма не смогут заставить ее забыть этот ритм.