Я вспомню тебя
Осколки витражного неба
Память не возвращается как прилив — мягкий, размеренный, предсказуемый.
Она обрушивается подобно тяжелому, вековому витражу, сорвавшемуся с соборного свода. Тысячи острых, звенящих осколков цветного стекла, каждый из которых несет в себе невыносимо яркий луч давно забытого солнца, вонзаются в обнаженные нервы, распарывая выстроенную за полтора года стерильную тишину.
Аста покачнулась на продуваемой ветром террасе в ту самую секунду, когда солнце окончательно разорвало утренний смог над небоскребами Минато.
Ее пальцы, только что касавшиеся шеи Майки, судорожно сжались, сминая воротник его простой футболки. Воздух в легких мгновенно превратился в битое стекло. Глаза, лишенные блеска на протяжении восемнадцати месяцев, расширились, и в темно-синей радужке зрачки сузились в крошечные черные точки.
– Аста?
Голос Майки прозвучал глухо, словно через толщу темной воды.
Ее колени подогнулись первыми. Мир накренился под неестественным углом: линия горизонта с зазубринами высоток взметнулась ввысь, стальные перила исчезли, и холодная террасная доска должна была встретить ее лицо, но сильные руки Манджиро перехватили ее поперек тела на лету.
Он опустился на колени вместе с ней, прижимая хрупкое тело девушки к своей груди.
– Аста! Дыши. Эй, смотри на меня!
Но она не могла смотреть. За ее сомкнутыми веками бушевало пламя.
Это не было простым воспоминанием — это был сенсорный коллапс. Запахи, звуки, тактильные ощущения, похороненные под толщей посттравматического блока, хлынули в сознание неконтролируемым потоком. Запах разогретого на солнце асфальта на парковке у святилища. Глухой, раскатистый бас двигателя CB250T «Бабу». Вкус вишневого льда, тающего на кончике языка в душный августовский полдень. Звонкий, мальчишеский смех, от которого когда-то замирало сердце.
И боль. Чудовищная, пульсирующая боль в затылочной доле, словно кто-то загнал под черепную коробку раскаленное добела зубило и методично бил по нему тяжелым молотом.
– К-кира!.. – хриплый, отчаянный крик Майки разрезал утреннюю тишину пентхауса. В этом крике не было ничего от безжалостного монарха преступного синдиката — лишь первобытный, раздирающий ужас мальчишки, на руках которого снова умирало самое дорогое. – Кира, сюда! Быстро!
Стеклянные двери террасы с грохотом распахнулись. Кирако выскочила наружу прямо в тонком шелковом топе и форменных медицинских брюках, мгновенно оценив позу лидера и состояние девушки. Ее янтарные глаза стали предельно сосредоточенными, убирая на задний план сонливость и усталость.
– В палату, немедленно, – ее голос хлестнул сталью, не терпящей возражений. – Не тряси ее, Манджиро! Положи на ровную поверхность, голова набок, свободу дыхательным путям!
Майки подхватил Асту на руки с пугающей легкостью — в ней действительно было слишком мало веса, ее тело казалось невесомым, словно сплетенным из сухих стеблей и шелка. Длинные, до колен, розово-бордовые волосы безжизненным шлейфом волочились по полу, сметая утреннюю пыль коридоров.
В медицинском блоке пахло озоном и холодным спиртом.
Кирако работала молча, с пугающей скоростью военного хирурга. Щелкнули металлические крепления, замигал монитор витальных функций, датчик на указательном пальце Асты вспыхнул красным светодиодом. Пульс: 164. Давление: 170 на 110. Лихорадка: кожа девушки горела так, словно внутри нее развели костер.
– Гипертонический криз на фоне массивного выброса нейромедиаторов, – Кирако набрала в шприц прозрачную жидкость из двух разных ампул, с силой вонзив иглу в порт катетера на предплечье Асты. – Мозговые центры вышли из блокады. Память возвращается, но ее тело не справляется с метаболическим ударом.
Майки стоял у изголовья кушетки. Его бледные пальцы судорожно вцепились в металлический поручень с такой силой, что хромированная трубка начала едва заметно деформироваться.
– Сделай что-нибудь, – прошептал он, и в черных провалах его глаз плескалось чистое безумие. – Сделай так, чтобы ей не было больно. Кира, если она...
– Заткнись, Манджиро! – рявкнула Кирако, не оборачиваясь, накладывая манжету тонометра и одновременно проверяя зрачковые рефлексы Асты маленьким фонариком. – Твоя паника сейчас убьет ее быстрее, чем разрыв аневризмы! Выйди вон! Ты давишь на нее своим присутствием, она реагирует на твой голос!
– Я не уйду.
– Пошел вон, я сказала! – Кирако развернулась к нему, и в ее янтарных глазах вспыхнуло бешенство, способное остановить даже разъяренного зверя. – Ты хотел, чтобы она вспомнила? Ты сломал ее щиты на той чертовой террасе! Теперь дай мне спасти то, что ты разрушил! Вон!
Они смотрели друг на друга секунду — две несокрушимые воли, скрестившиеся над телом девушки. Затем Майки медленно, словно во сне, разжал побелевшие пальцы и сделал шаг назад. Двери медицинского блока за ним закрылись с тяжелым вакуумным щелчком.
В коридоре уже стояли Хайтани и Санзу. Ран прислонился к стене, крутя в пальцах незажженную сигарету; Риндо хмуро листал криминальные сводки в телефоне, а Санзу нервно покусывал шрамы в уголках губ, глядя на босса с тревожной преданностью.
Майки не взглянул ни на кого из них. Он просто опустился на пол прямо напротив дверей операционной, подтянул колени к груди и спрятал лицо в ладонях, застыв в позе сломанного изваяния.
***
Темнота внутри головы Асты не была пустой. Она горела.
*– Эй, Аста-тян! Если ты будешь так долго читать эту скучную книгу по гражданскому праву, у тебя из ушей пойдет пар!*
*Солнечный свет пробивался сквозь пыльные кроны старых кленов возле святилища Мусаси. На деревянных ступенях сидела пятнадцатилетняя девочка. Ее светло-розовые волосы едва доставали до лопаток, а на концах не было никакого бордового оттенка — они были чистыми, цвета лепестков дикой вишни, стянутыми в два неровных хвостика дурацкими желтыми шелковыми лентами.*
*Перед ней лежал тяжелый фолиант с золотым тиснением. А рядом...*
*Рядом лежал он. Сано Манджиро. Шестнадцать лет, живой, золотистый загар на худых плечах, белая футболка перепачкана мазутом, а на коленях — свежие ссадины после очередной драки стенка на стенку. Его голова покоилась прямо на ее худых бедрах, он беззастенчиво щурился на солнце, жуя круглый лимонный леденец.*
*– Это не скучная книга, Манджиро, – звенел ее собственный голос — такой звонкий, наполненный жизнью, смехом и напускной строгостью. – Это основы конституционного строя. Когда ты в очередной раз разгромишь витрину в Сибуе, кто-то должен будет грамотно доказать судье, что ты защищал общественный порядок, а не хулиганил.*
*– Пф-ф-ф, – Майки лениво приоткрыл один чернеющий зрачок, в котором тогда еще отражались облака. Живые, пушистые летние облака. – Зачем мне судьи? У меня есть Кенчин. У меня есть Мицуя. И у меня есть ты. Ты будешь моим личным судьей, Аста-тян. Самым красивым и самым вредным.*
*– Я вынесу тебе высшую меру наказания, – фыркнула она, но тонкие пальцы сами потянулись к его растрепанным светлым волосам, мягко перебирая шелковистые пряди. – Сто часов принудительного изучения латыни.*
*– Ужас какой, – протянул он, довольно зажмурившись под ее ладонью, как сытый уличный кот. – Тогда я сбегу из тюрьмы. Украду тебя, посажу на свой «Бабу» и уеду к морю. Будем жить в палатке и есть только тайяки с заварным кремом.*
*– От тайяки у тебя слипнутся мозги, дурак.*
*– Зато мне будет сладко.*
Картинка дрогнула, покрывшись сеткой трещин.
Звук грома. Нет, не грома — звон разбитого стекла. Запах гари.
*– Аста, отойди.*
*Это был уже не тот солнечный день. Это был складской район на окраине Йокогамы. Моросил ледяной октябрьский дождь. Ей было двадцать. Ее волосы отросли ниже лопаток, на плечах был строгий плащ студентки юридического факультета Токийского университета. В ее глазах еще был свет, но в нем уже плескался ужас.*
*Перед ней стоял Майки. Его волосы были черными, как смоль. Лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, а руки... его костяшки пальцев были сбиты в кровавое крошево. Вокруг на мокром бетоне лежали десятки парней из враждебной группировки. Некоторые стонали, другие были подозрительно неподвижны.*
*– Манджиро, остановись... – она сделала шаг вперед, протягивая руку. Дождь смывал ее слезы. – Пожалуйста. Это переходит все границы. Полиция уже завела дело. Департамент...*
*– Я сказал: отойди, – его голос был мертвым. Тем самым голосом, от которого веяло склепом. – Не подходи ко мне больше, Аста.*
*– Что ты такое говоришь?! – крикнула она, срывая голос. – Мы обещали! Ты обещал, что мы пройдем через это вместе! После смерти Дракена... после всего...*
*– Дракен умер из-за меня, – оборвал он, и в его пустых глазах не шелохнулась ни одна эмоция. – Эма умерла из-за меня. Баджи умер из-за меня. Тьма внутри меня не выбирает жертв, Аста. Она сожрет и тебя, если ты останешься рядом.*
*– Мне плевать! Пусть жрет! Я не боюсь тебя, слышишь?!*
*– А я боюсь, – тихо произнес он, поворачиваясь к ней спиной. – Я боюсь того дня, когда мои руки сомкнутся на твоем горле. Уходи. Забудь мое имя. Стань юристом. Живи среди нормальных людей. Если я еще раз увижу тебя рядом со своими парнями... я уничтожу все, что тебе дорого.*
*– Ты врешь! Сано Манджиро, посмотри мне в глаза!*
*Он не обернулся. Он просто шагнул в темноту проливного дождя, оставив ее стоять на коленях в луже чужой крови.*
Вспышка. Новый осколок стекла.
*Прошел год. Крошечная съемная квартира в Накано. Стопки конспектов, холодные батареи, пустые кружки из-под дешевого растворимого кофе. И человек с каштановыми волосами и приторной улыбкой хищника.*
*– Ты слишком много работаешь, Аста-тян. Позволь мне помочь тебе.*
*Хошигава Хитоши. Он появился именно тогда, когда ее душа была выжженным полем. Он приносил продукты, оплачивал счета за квартиру, делал вид, что искренне восхищается ее стремлением к закону. А потом... потом его забота превратилась в удавку. Он начал проверять ее телефон. Запретил общаться с Сиэль. Поставил слежку. Когда она узнала, что его семья контролирует наркотрафик в Сибуе, и попыталась уйти, он ударил ее в первый раз.*
*– Ты никуда не пойдешь, куколка. Ты принадлежишь мне. Твой святой Сано Манджиро бросил тебя, как сломанную игрушку. А я тебя подобрал.*
*Она сбежала ночью, босиком, спрятавшись у Силь. Через полгода она стояла в здании окружного суда, зачитывая обвинительное заключение против его младшего брата. Она уничтожила его империю словом закона.*
*А потом был тот злополучный вечер в переулке Роппонги.*
*Тяжелый удар сзади. Глухой треск кости. Вспышка боли, ослепительно белая, стирающая звуки, запахи, имена...*
*Последнее, что она помнила перед тем, как погрузиться во тьму на полтора года — это капли собственной крови на сером асфальте и мысль, застрявшая в угасающем сознании:*
*«Манджиро... где ты?..»*
***
– Давление стабилизировалось. Сто двадцать на восемьдесят. Температура спадает.
Голос Кирако вернул Асту в реальность.
Она медленно открыла глаза. Белый потолок медицинского блока больше не казался чужим или пугающим. Он был просто потолком. Запах лекарств больше не раздражал обоняние — он занял свое законное место в картотеке ощущений.
Но самое главное...
Она помнила.
Больше не было белых пятен. Не было пустоты, затянутой мутным стеклом. Пять лет ее юности, боль потерь, запах мокрой кожи куртки Дракена, смех Сиэль в художественной студии, тепло рук Такаши, когда он учил ее делать аккуратные стежки на подкладке пиджака, предательство Хитоши... и бесконечная, пожирающая, абсолютная любовь к человеку с белыми волосами и мертвыми глазами.
Аста попыталась пошевелиться. Тело отозвалось свинцовой тяжестью, мышцы ныли, словно после многокилометрового марафона, но пальцы слушались.
– Не дергайся, – мягкая, прохладная ладонь легла ей на лоб.
Кирако сидела рядом на табурете. Ее белоснежные волосы растрепались, под глазами залегли тени крайней усталости, но в янтарном взгляде светилось глубокое профессиональное удовлетворение.
– Как ты себя чувствуешь, маленькая?
Аста повернула голову. Ее темно-синие глаза больше не напоминали полированные холодные сапфиры. В них горел живой, трепетный, обжигающий огонь. В них вернулась глубина, в которой плескались океаны невыплаканных слез и несокрушимой воли.
– Кирако, – тихо произнесла Аста. Ее голос звучал хрипло, но без прежней механической интонации. – Ты все еще носишь тот серебряный скальпель, который Ран подарил тебе на двадцатилетие?
Кирако замерла. Ее рука на лбу девушки едва заметно дрогнула. Янтарные глаза расширились, а затем тонкие, красиво очерченные губы медика дрогнули в редкой, обезоруживающе искренней улыбке.
– Черт возьми, – выдохнула Кира, прикрыв глаза ладонью и тихо рассмеявшись. – Ты вспомнила. Ты действительно все вспомнила, ненормальная.
– Я помню, как ты зашивала плечо Баджи в подвале мастерской, – продолжала Аста, и по ее щеке медленно покатилась слеза. Настоящая, соленая, рожденная осознанием всего пережитого горя. – Помню, как ты ругалась на него за то, что он испачкал кровью твою любимую белую кофту.
– Этот идиот всегда был ходячей катастрофой, – Кирако шмыгнула носом, быстро смахнув предательскую влагу из уголка глаза кончиком перчатки. Затем она посерьезнела, наклонившись ближе: – Ты помнишь... всё?
– Всё, Кира. До последней секунды.
В дверь тихо, неуверенно постучали.
Обычно в «Бонтене» никто не стучал с такой робостью. Здесь либо вламывались с оружием наперевес, либо входили с царственной небрежностью хозяев жизни.
Кирако вздохнула, поднимаясь на ноги:
– Это к тебе. Она сидит в приемной уже три часа. Я велела Хайтани привезти ее, когда у тебя начался кризис. Подумала, что если ты очнешься... тебе понадобится кто-то чистый. Кто-то не из нашей помойки.
Дверь приоткрылась, и в палату несмело заглянула Мицуя Сиэль.
Ее светло-сиреневые волосы были заплетены в свободную косу, перекинутую через плечо, а в больших серебристых глазах стояли слезы. На ней было простое бежевое пальто, а к груди она судорожно прижимала старую картонную папку для эскизов, перевязанную потертой тесьмой.
– Аста?.. – шепотом позвала Силь, боясь переступить порог.
– Силь, – выдохнула Астрид, пытаясь приподняться на локтях.
Картонная папка полетела на пол. В следующую секунду Сиэль уже была возле кушетки, упав на колени и уткнувшись лицом в край одеяла, судорожно обнимая подругу за талию. Ее плечи сотрясались от рыданий.
– Ты очнулась... господи, ты жива! Такаши не хотел меня отпускать, он кричал на этих парней в костюмах, но они сказали, что тебе плохо... Я думала, я потеряю тебя снова!
– Тише, глупая, – Аста опустила слабую руку на сиреневые волосы подруги, мягко гладя ее по голове, как делала это сотни раз в прошлом. – Я здесь. Я в порядке. Силь, прости меня.
Сиэль резко вскинула заплаканное лицо, серебряные глаза округлились:
– За что ты просишь прощения?! Это Хитоши, это эти ублюдки...
– За то, что забыла, – тихо произнесла Аста, глядя подруге прямо в глаза. – За то, что полтора года заставляла тебя нести груз нашей дружбы в одиночку. За то, что вела себя как бездушный манекен. Я помню нашу мастерскую, Силь. Помню, как мы выбирали ткани для твоей первой дипломной коллекции. Помню, как ты прятала меня от Хошигавы.
Сиэль замерла, задержав дыхание, а затем из ее груди вырвался новый, на этот раз счастливый всхлип. Она снова прижалась к руке Асты, покрывая ее пальцы поцелуями:
– Ты помнишь... Боже мой, ты всё помнишь!
Кирако стояла у окна, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за этой сценой. На ее строгом лице блуждала мягкая, теплая тень. Она нагнулась, подняла с пола упавшую папку и положила ее на прикроватную тумбочку.
– Мицуя передал это, – негромко сказала Кирако. – Сказал, что это лежало в нижнем ящике твоего старого стола в его мастерской. До того, как ты исчезла.
Аста протянула руку к тесьме. Узел развязался легко.
Внутри папки не было эскизов. Там лежали фотографии.
На первой — они впятером на набережной: она, смеющаяся Сиэль с мороженым, сосредоточенный Такаши с неизменным сантиметром на шее, широко улыбающийся Дракен и Майки, висящий на его плече с набитыми сладостями щеками. Солнце заливало их лица золотом. Никто из них тогда еще не знал, какая бездна ждет их впереди.
А под фотографиями лежал продолговатый сверток из пергаментной бумаги.
Аста развернула его дрожащими пальцами.
Две шелковые ленты. Ярко-желтые, слегка выцветшие от времени, с аккуратно оплавленными краями, чтобы не осыпались нити.
Те самые ленты, которыми она заплетала косы тем далеким летом.
Сердце Асты сжалось в сладкой, невыносимой тоске. Она прижала ленты к губам. Они пахли старым деревом, лавандовым саше из мастерской Мицуи и ветром далекой юности.
– Такаши сохранил их, – прошептала Силь, вытирая слезы рукавом пальто. – Он сказал, что пока эти ленты целы, ты обязательно вернешься к нам. Настоящая ты.
Аста медленно перевела взгляд на закрытую дверь медицинского блока.
– Где он, Кира?
Кирако вздохнула, отведя взгляд к окну:
– Сидит в коридоре. На полу. Как сел туда три часа назад, так и не шелохнулся. Санзу пытался принести ему воды — Манджиро едва не прострелил ему колено. Он думает, что ты ненавидишь его, Аста. Думает, что вспомнив всё, ты проклянешь его за то, что он сломал твою жизнь и бросил тебя.
Астрид решительно сбросила одеяло.
– Аста, тебе нельзя вставать! – всполошилась Сиэль, пытаясь удержать подругу за плечи. – У тебя был кризис!
– Мой кризис закончился полтора года назад, Силь, – твердо ответила Аста.
Она села на край кушетки. Головокружение еще присутствовало, но оно было слабым, незначительным по сравнению с огнем, бушевавшим в ее груди. Кирако молча помогла ей вынуть иглу катетера из вены, заклеив прокол свежим пластырем, но останавливать не стала. Медик знала: сейчас перед ними была не хрупкая пациентка с сотрясением мозга. Перед ними была женщина, готовая войти в преисподнюю за своим чудовищем.
Аста опустила босые ноги на прохладный пол. Ее длинные розовые волосы, рассыпавшиеся по плечам и спине до самых колен, казались живым пламенем в стерильной белизне палаты. Она сжала желтые ленты в кулаке и подошла к дверям.
– Силь, побудь здесь с Кирако, – тихо попросила она, не оборачиваясь.
– Аста... – с тревогой позвала подруга.
– Все будет хорошо. Я больше не потеряюсь.
Сенсорные двери бесшумно разъехались в стороны.
***
В полутемном коридоре восточного крыла царила гнетущая тишина.
Братьев Хайтани и Санзу уже не было — Кирако, видимо, выставила их вон, чтобы не мешали. Остался только один силуэт.
Майки сидел на ковре, прислонившись затылком к холодной стене, обхватив колени худыми руками. Его белые волосы упали на лоб, скрывая лицо. Он казался невероятно маленьким, хрупким, словно брошенный ребенок в заброшенном особняке. Вокруг него клубилась та самая тяжелая, удушающая тьма, которая годами держала в страхе весь преступный мир Токио.
Звук ее тихих, босых шагов заставил его вздрогнуть.
Майки медленно поднял голову.
В полумраке коридора его черные глаза казались бездонными колодцами смерти. Но когда его взгляд встретился с ее взглядом — ясным, темно-синим, полным жизни, боли и бесконечного понимания, — дыхание лидера «Бонтена» сорвалось на рваный хрип.
Он увидел огонь в ее глазах. И мгновенно понял.
– Ты... вспомнила, – это было не утверждение, а приговор. Майки сжался еще сильнее, словно ожидая удара. Его бледные пальцы судорожно впились в ткань собственных брюк. – Ты помнишь склад в Йокогаме. Помнишь, как я прогнал тебя. Помнишь, что я сделал с «Томаном».
Аста не отвечала. Она медленно подошла к нему и опустилась на колени прямо на мягкий ковролин, оказавшись с ним на одном уровне.
– Ты ненавидишь меня, – прошептал Майки, и его голос надломился, обнажая кровоточащую плоть его истерзанной души. – Ты должна ненавидеть меня, Аста. Я сломал все, к чему прикасался. Я обещал защищать тебя, а в итоге оставил одну, беззащитную, против таких тварей, как Хошигава. Из-за меня тебя едва не убили. Из-за меня ты потеряла пять лет жизни!
– Замолчи, – тихо произнесла она.
– Я чудовище, Аста! – его голос сорвался на крик, эхом прокатившийся по пустому коридору. В его черных глазах блеснули слезы — злые, бессильные, отчаянные слезы человека, потерявшего последнюю надежду на искупление. – Уходи! Забирай свою подружку и уходи к Мицуе! Он нормальный! Он человек! А я гнию заживо в этой грязи! Не смотри на меня так! Не смей смотреть на меня с жалостью!
Он попытался отвернуться, закрыть лицо руками, спрятаться обратно в свой кокон из пепла и крови.
Но Аста не позволила.
Она протянула руки и с неожиданной, властной силой обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо на себя. Ее пальцы были теплыми. Живыми.
– Посмотри на меня, Сано Манджиро, – потребовала она. В ее голосе звенели стальные нотки государственного обвинителя, но в глубине синих глаз плескалась безбрежная, не знающая границ нежность. – Смотри мне в глаза.
Майки замер, тяжело дыша через нос. Его зрачки дрожали, прикованные к ее лицу.
– Я помню склад в Йокогаме, – заговорила Аста, и каждое ее слово падало в тишину, как целебный бальзам на открытую рану. – Помню ледяной дождь. Помню, как ты кричал, чтобы я убиралась. Ты думал, что отталкиваешь меня, чтобы спасти? Ты думал, что твоя тьма заразна?
Она покачала головой, и длинные розовые пряди скользнули по его бледным запястьям:
– Глупый мальчишка. Ты всегда был невыносимым, самонадеянным идиотом, Майки. Ты решил за всех нас. Решил, что должен нести груз смертей Шиничиро, Баджи и Эмы в одиночку. Ты запер себя в этой золотой клетке «Бонтена», окружил себя психами и убийцами, убеждая себя, что недостоин света.
– Я убил людей, Аста... – выдохнул он, и по его щеке, прямо под ее ладонью, скатилась горячая капля.
– Я знаю, – не колеблясь, ответила она. – Я знаю каждую статью, которую ты нарушил. Знаю, сколько пожизненных сроков висит на твоих плечах. Я — государственный обвинитель, Майки. Закон — моя религия. И по закону... ты заслуживаешь самого сурового наказания.
Майки горько, сломленно закрыл глаза:
– Тогда отдай меня полиции. Вызови спецназ. Закончи это.
– Нет, – Аста наклонилась вперед, прижавшись своим лбом к его холодному лбу. Их дыхание смешалось. – Тюрьма для тебя слишком легкий выход. Смерть — тоже. Ты останешься здесь. Будешь дышать. Будешь жить. И нести ответственность за каждую сломанную жизнь. Но ты больше не будешь делать это один.
Майки распахнул глаза, ошеломленно глядя в ее лицо:
– Что?..
Аста разжала правую ладонь. На ее пальцах лежали две шелковые желтые ленты.
– Ты помнишь их, Манджиро?
Взгляд лидера «Бонтена» упал на выцветший шелк. На мгновение его лицо полностью разгладилось, черная бездна в глазах отступила, уступая место чистому, щемящему детскому изумлению:
– Ленты... Ты... они сохранились?
– Такаши сберег их для меня, – она вложила ленты в его бледную, испачканную невидимой кровью ладонь и сжала его пальцы своими. – В тот день на ступенях святилища ты назвал меня своим судьей. Ты сказал, что я буду судить тебя. Я принимаю это назначение, Сано Манджиро.
Она взяла его руку и прижала к своей груди — прямо туда, где под тонкой тканью больничной рубашки яростно и гулко билось ее сердце:
– Вот мой приговор: ты не имеешь права умирать. Не имеешь права растворяться в своей тьме. Каждый раз, когда «черный импульс» захочет забрать твой разум, ты будешь смотреть на меня. Ты будешь помнить, что я отдала за тебя пять лет своей памяти и вернулась из небытия только ради того, чтобы вытащить тебя из этой ямы.
– Аста... – его голос превратился в задушенный стон.
– Я не уйду к Мицуе, – продолжала она с непреклонной, яростной решимостью. – Я не уеду из Токио. Я останусь твоим прокурором, твоим адвокатом и твоим якорем. Если ты монстр, то я — цепь, которая удержит этого монстра от уничтожения остального мира. Ты понял меня, Майки?
Слезы хлынули из глаз лидера «Бонтена» неудержимым потоком.
Тот самый человек, чье имя заставляло содрогаться министров и криминальных авторитетов Азии, сломался окончательно. Но эта поломка не была разрушением — это было крушение ледяного панциря, под которым все эти годы задыхалось живое, измученное человеческое сердце.
Майки подался вперед, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи.
Его руки сомкнулись на ее талии с такой сокрушительной, отчаянной нежностью, словно он пытался раствориться в ней, врасти в ее тепло, спастись от собственного ада. Он плакал — беззвучно, тяжело, сотрясаясь всем телом, вжимаясь в ее длинные шелковистые волосы, вдыхая знакомый аромат вишни и сандала.
– Прости меня... – шептал он в ее кожу, сжимая в кулаке желтые ленты. – Прости меня, Аста... Я так скучал... Боже, как я скучал по тебе...
Аста обняла его за худые плечи, запустив пальцы в короткие белые волосы на затылке. Она укачивала его, как раненого ребенка, прижимая к себе, отдавая все свое тепло, весь свой возвращенный свет.
– Я знаю, Манджиро, – тихо шептала она, целуя его в висок, туда, где бешено пульсировала венка. – Я знаю. Кошмар закончился. Я вернулась.
Они сидели на полу полутемного коридора на вершине небоскреба, парящего над пробудившимся Токио.
В приоткрытую дверь медицинского блока выглядывала Сиэль, тихо плача на плече у Кирако. Беловолосый медик лишь молча курила тонкую ментоловую сигарету прямо под знаком «Курение запрещено», и в ее янтарных глазах светилось редкое, долгожданное спокойствие. Она знала: сегодня в этом проклятом здании никто не умрет.
Человек без памяти когда-то был пустым сосудом.
Но теперь этот сосуд был полон до краев. В нем смешались слезы прошлых потерь, горечь разбитых иллюзий, сталь закона и великая, непобедимая любовь, оказавшаяся сильнее времени, амнезии и самой смерти.
Аста держала Майки за руку, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, а бешеная дрожь в теле утихает.
Впереди их ждала война. Война с его внутренними демонами, война с криминальным миром, война за то, чтобы вернуть этому беловолосому парню право на человеческую жизнь. Это будет долгий, мучительный процесс без гарантии на успех.
Но Судзуко