Yandere Shinobu Kocho
Оружие плоти
Воздух в лазарете был тяжелым и неподвижным. Он пах стерильностью, вываренными травами и смертью. На аккуратно застеленной койке лежало тело Наги, укрытое белой простыней до самого подбородка. Её лицо, такое серьезное и целеустремленное при жизни, теперь было безмятежным и чужим.
Гию Томиока стоял у стены, не двигаясь. Он не смотрел на тело. Его взгляд был устремлен в пол, в трещинку на деревянных досках. Он был похож на статую, высеченную из серого камня скорби. Каждый его мускул был напряжен, словно он ожидал удара, который уже был нанесен.
Шинобу Кочо стояла рядом с ним. Она не касалась его. Она просто была здесь, источая ауру тихого, разделенного горя. На её лице застыло выражение глубокой печали, её прекрасные фиолетовые глаза были влажными от слёз, которые она так мастерски научилась вызывать по своему желанию.
– Это не ваша вина, Томиока-сан, – прошептала она, и её голос был полон сочувствия. – Её сердце было слабым. Вы не могли этого знать.
Гию не ответил. Он даже не шелохнулся. Но Шинобу видела, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулаки. Вина. Это было то топливо, на котором работала его душа. И сейчас она подлила в этот огонь целую канистру бензина. Он убил её. Не мечом, так своим присутствием, своей силой, которую не выдержало юное тело. Это была идеальная ловушка для его совести.
Мицури Канродзи, стоявшая у двери, тихо всхлипывала, прижимая руки к лицу. Её мир, состоящий из любви и сладостей, не был готов к таким трагедиям.
– Бедная Наги-тян... Она так старалась... – лепетала она сквозь слёзы.
– Да, – Шинобу медленно подошла к Мицури и обняла её за плечи, уводя из комнаты. – Ей нужен покой. И нам всем тоже. Пойдем, Мицури-сан, я заварю успокаивающий чай. Гию... ему нужно побыть одному.
Она бросила последний взгляд на Столпа Воды. Он не сдвинулся с места. Он тонул. Тонул в океане вины, который она сама для него и наполнила. И единственным спасательным кругом в этом океане была она.
Позже, когда поместье погрузилось в тягучую тишину траура, Шинобу заперлась в своей лаборатории. Она методично, с хирургической точностью, разбирала и чистила свои инструменты. Скрежет металла о точильный камень успокаивал её.
Она победила. Снова. Угроза была устранена, причем самым изящным из всех возможных способов. Она не просто убрала соперницу, она превратила её смерть в новые цепи, которые ещё крепче приковали Гию к его одиночеству. К ней.
Но эта победа не приносила полного удовлетворения. Она была утомительной. Каждая новая девушка, появлявшаяся на горизонте, была новой партией в смертельной игре. Приходилось разрабатывать план, подбирать яд, заметать следы, играть роль. Это отнимало силы и время. И с каждым разом риск возрастал. Инцидент с Цагуко, пусть и прошедший гладко, привлек внимание. Следующая «случайность» могла стать роковой уже для неё самой.
«Нужен другой подход, – думала она, протирая до блеска лезвие скальпеля. – Не реактивный, а проактивный. Не устранять угрозу, когда она уже возникла, а не допускать её появления. Нужно сделать так, чтобы они сами не смели подходить. Чтобы они, глядя на него, видели не одинокого, печального красавца, а... чужую собственность».
Она посмотрела на своё отражение в стеклянной дверце шкафа. На неё смотрела красивая женщина. Но её красота была скрыта под строгой формой истребителя, под маской профессионализма и вежливой отстраненности. Она была Столпом. Она была врачом. Она была «подругой». Но была ли она женщиной в глазах Гию? В глазах тех, кто пытался его у неё отнять?
Они видели её как равную. Как коллегу. Как сестру по оружию. Но не как соперницу. Они не боялись её женской силы, потому что она её не демонстрировала. И в этом была её ошибка.
Внезапная мысль, острая и ясная, как укол иглы, пронзила её сознание. Её главное оружие было не в склянках с ядом. Оно было с ней всегда. Её тело.
Она никогда особо не задумывалась об этом. В мире, где нужно было быть быстрой, сильной и смертоносной, женственные формы скорее мешали. Но сейчас она посмотрела на себя по-новому. Она расстегнула верхние пуговицы формы, позволяя ткани свободнее лечь на груди. Форма истребителя была утилитарной, но даже она не могла скрыть того, что природа щедро ей даровала. Высокая, пышная грудь, которую она обычно стягивала так туго, что порой было трудно дышать. Тонкая талия, резко переходящая в крутые, широкие бедра и упругие, тяжелые ягодицы. Она была словно выточена для того, чтобы сводить мужчин с ума, но всю жизнь прятала это под слоями ткани и маской асексуальности.
«Глупо, – прошептала она своему отражению. – Какая глупость. Прятать самое очевидное оружие».
Она знала, к кому обратиться за советом. Был только один человек в корпусе, который понимал в этом больше, чем кто-либо другой.
На следующий день она нашла Мицури в саду. Столп Любви сидела на траве и плела венок из полевых цветов, всё ещё подавленная после вчерашних событий.
– Мицури-сан, – мягко позвала Шинобу, присаживаясь рядом.
– О, Шинобу-тян... – Мицури подняла на неё заплаканные глаза. – Мне так жаль Гию-куна. Он, должно быть, совсем раздавлен.
– Да, это так, – Шинобу взяла из её рук цветок ромашки и начала машинально перебирать лепестки. – Я хочу помочь ему. Хочу... отвлечь его. Но я не знаю, как. Мне кажется, я делаю всё не так.
Она сделала паузу, подбирая слова. Ей нужна была правдоподобная легенда.
– Знаешь, Мицури-сан, после всех этих трагедий... я смотрю на себя в зеркало и вижу только доктора. Столпа. Функцию. Я разучилась быть просто женщиной. Мне кажется, я стала... невидимой. Мужчины видят во мне угрозу или сестру, но не... объект желания. Я хочу это изменить. Для себя. И, может быть... если я стану увереннее в себе, я смогу помочь и Томиоке-сану. Показать ему, что в жизни есть не только боль и долг.
Мицури смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Её собственная философия строилась на любви и привлекательности, и слова Шинобу нашли в ней живейший отклик. Она тут же забыла о своей печали, загоревшись энтузиазмом.
– Шинобу-тян! Что ты такое говоришь?! Невидимой? Да ты с ума сошла! – она всплеснула руками, её голос снова обрел свою обычную звонкость. – Да у тебя же фигура – просто мечта! Ты просто не умеешь её показывать!
Мицури вскочила на ноги и принялась ходить вокруг Шинобу, оценивающе её оглядывая, как скульптор осматривает глыбу мрамора.
– Посмотри на себя! Эти плечи, эта шея... А грудь! Да у тебя грудь больше, чем у меня, а я-то думала, что меня природа не обделила! – Мицури беззастенчиво ткнула пальцем в область декольте Шинобу. – Ты её прячешь, стягиваешь! Зачем?! А талия? А бёдра какие! Да любой мужчина потеряет голову, если ты просто пройдёшь мимо, покачивая ими! И задница у тебя такая округлая, упругая! Это же оружие массового поражения, Шинобу-тян, а ты используешь его как подставку для стула!
Шинобу слушала этот поток комплиментов с лёгкой, снисходительной улыбкой, но внутри всё ликовало. Она была права. Мицури подтвердила её догадку.
– Но что мне делать? – растерянно спросила она, продолжая свою игру. – Я не могу изменить форму истребителя.
– Форма для боя! – отрезала Мицури. – А в поместье? В свободное время? Ты носишь эти свои строгие, закрытые юкаты. Смени их! Тебе нужен шелк. Тяжелый, струящийся шелк, который будет облегать каждый твой изгиб, когда ты двигаешься. Тебе нужен вырез поглубже. Не вульгарный, нет! А такой, чтобы намекать, будоражить воображение. И цвета! Хватит этих блеклых тонов. Возьми цвет ночной фиалки, или глубокий винный, или цвет темной воды, который так любит Гию-кун...
Мицури говорила без умолку, её щеки раскраснелись, а глаза горели. Она давала советы по тканям, крою, прическам и даже ароматам. Шинобу впитывала каждое слово. Это было ценнее, чем любой рецепт яда. Это был рецепт соблазна.
– Спасибо, Мицури-сан, – искренне сказала Шинобу, когда поток красноречия иссяк. – Ты мне очень помогла. Я... я попробую последовать твоим советам.
– Вот и умница! – Мицури радостно обняла её. – Увидишь, мужчины будут падать к твоим ногам штабелями! А Гию-кун... он ведь не слепой. Он просто очень медленный. Ему нужно показать, что он может потерять.
«Именно, – подумала Шинобу, возвращаясь в свои покои. – Ему нужно показать, что у него уже есть. И что никому другому это не достанется».
В тот же день она отправила заказ лучшему ткачу в столице. Она заказала несколько отрезов самого дорогого шелка. А вечером, запершись в своей комнате, она сама взялась за иглу и ножницы. Она не была такой искусной швеей, как некоторые девушки в поместье, но её руки, привыкшие к тончайшей работе с ядами и ранами, были удивительно ловкими.
Она шила не просто одежду. Она создавала оружие.
Через два дня всё было готово. Вечером, после долгой и изнурительной работы в лазарете, Шинобу приняла ванну, наполнив её лепестками ириса и лаванды. Она тщательно умастила кожу ароматными маслами, сделав её гладкой и сияющей. Затем она надела своё творение.
Это была юката из тяжелого, темно-фиолетового шелка, цвета сумеречной глицинии. Ткань нежно струилась по телу, обрисовывая каждый изгиб. Вырез был скроен так, что он не открывал грудь полностью, но создавал глубокую, соблазнительную ложбинку, которая притягивала взгляд. Рукава были широкими, но при каждом движении из-под них мелькали тонкие запястья. Пояс оби был завязан чуть ниже, чем обычно, подчеркивая округлость бедер. Но главным был запах. Шинобу добавила в воду для последнего полоскания несколько капель своего особого состава – не яда, а феромона, извлеченного из редкого вида ночной бабочки, смешанного с едва уловимой ноткой глицинии. Этот аромат не ощущался сознанием, но действовал на подсознание, вызывая смутное чувство тревоги и влечения.
Она посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела богиня мести и соблазна. Улыбка на её лице была той же, но теперь она играла новыми, опасными красками.
Она знала, где его найти.
Гию сидел на краю веранды, выходящей в самый дальний, заброшенный уголок сада. Он не прикасался к ужину, который ему принесла Аой. Он просто смотрел в темноту. После смерти Наги он осунулся, под глазами залегли тени. Он был сломлен. Идеальная жертва.
Шаги Шинобу по деревянному настилу были беззвучны. Он почувствовал её раньше, чем увидел. Он уловил незнакомый, будоражащий аромат и обернулся.
И замер.
Перед ним стояла не Кочо-шиноби, не Столп Насекомого. Перед ним стояла женщина. Невероятно, умопомрачительно красивая. Лунный свет играл на складках шелка, заставляя ткань переливаться, словно живую. Её фигура, обычно скрытая формой, предстала перед ним во всей своей греховной, манящей славе. Его взгляд невольно скользнул по ложбинке на её груди, по изгибу бедра, по тонкой шее, из-за которой выглядывала татуировка корпуса...
Он сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту.
– Томиока-сан, – её голос был низким, бархатным, он проникал под кожу. – Вы снова морите себя голодом. Так нельзя.
Она присела рядом с ним. Не на почтительном расстоянии, как обычно, а близко. Так близко, что её бедро коснулось его. Он почувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань. Аромат, исходящий от неё, стал сильнее, он кружил голову.
– Я не голоден, – хрипло ответил он, не в силах отвести от неё взгляд.
– Нет, вы голодны, – возразила она. – Вы голодны не по еде. Ваша душа голодает. Она пожирает сама себя.
Она взяла с подноса бутылочку саке и две крошечные чашечки. Её движения были плавными, гипнотическими. Когда она наливала саке, шелк соскользнул с её плеча, обнажая гладкую, белую кожу. Это не было случайностью. Это был расчет.
Она протянула ему чашку. Их пальцы соприкоснулись. Его кожа была холодной, её – горячей. Он вздрогнул, как от удара током, но чашку взял.
– Вы вините себя, – это не был вопрос. – Вы думаете, что это ваша сила убила её. Что ваша судьба – приносить боль всем, кто к вам приближается.
Он молча выпил саке одним глотком.
– Это не так, – продолжала она, подливая ещё. – Это не ваша сила убила её. Это её слабость. Она была хрупким стеклянным сосудом, который попытался вместить в себя океан. Она разбилась. Так было со всеми ними. Они были мотыльками, летящими на ваше пламя. Они сгорели.
Шинобу придвинулась ещё ближе. Теперь её пышная грудь, обтянутая шелком, мягко прижималась к его плечу. Она положила голову ему на плечо.
– А я... – прошептала она ему прямо в ухо, и её горячее дыхание обожгло кожу. – Я не мотылек. Я создана из того же огня, что и вы. Я не сгорю. Я единственная, кто может стоять рядом с вами и не рассыпаться в прах.
Гию сидел, окаменев. Его мозг отказывался работать. Логика кричала, что всё это неправильно, что в её словах скрыта чудовищная ложь. Но его тело, его истерзанная душа реагировали иначе. Они тянулись к этому теплу, к этому аромату, к этой женщине, которая предлагала ему не просто утешение, а отпущение грехов. Она говорила, что он не монстр, а стихия. И что она — такая же стихия.
– Позвольте мне быть вашим щитом, Гию, – она впервые за вечер назвала его по имени, и это прозвучало как интимная ласка. – Не только от демонов. От всего мира. От их глупых надежд, от их хрупких сердец, от их назойливого внимания. Позвольте мне быть вашим покоем.
Она взяла его руку – ту, что сжимала пустую чашку, – и поднесла к своим губам. Она не поцеловала её. Она просто дохнула на его костяшки, и он почувствовал этот жар всем своим существом.
– Ты... – начал он, но голос его подвел.
– Я – ваша, – закончила она за него. – Всегда была. Просто вы этого не замечали. А теперь я не позволю вам этого не замечать. И никому другому не позволю.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было маски. Там плескалась первобытная, темная, всепоглощающая нежность, которая была страшнее любой ненависти. Это была любовь хищницы к своей единственной, бесценной добыче.
Гию не отстранился. Он не мог. Он был парализован, околдован, пойман в шелковую сеть, сотканную из красоты, лжи и безумной одержимости. Он просто смотрел в эти фиолетовые глаза и понимал, что тонет в них окончательно и бесповоротно.
Шинобу улыбнулась. Настоящей, торжествующей улыбкой. Она победила. Она нашла абсолютное оружие. Не нужно больше ядов, не нужно интриг и несчастных случаев. Зачем? Теперь любая женщина, посмевшая взглянуть на Гию, сначала наткнется на её взгляд. На взгляд женщины, которая открыто заявляет свои права. Она увидит её, Шинобу, рядом с ним – её руку на его плече, её бедро, прижатое к его бедру. Она почувствует её аромат на его одежде. И она отступит. Из страха, из зависти, из понимания, что это место занято. Занято существом куда более опасным, чем любой демон.
В её саду больше никогда не расцветёт ни один чужой цветок. Она лично проследит, чтобы единственным ароматом, который будет вдыхать Гию Томиока, был аромат её кожи и яда глицинии, ставшего её душой.