Яой гарем
Созвездие тайных желаний под небом Тейвата
Месяц, последовавший за экспедицией на Драконий хребет, стал для Итэра самым странным испытанием в его долгой жизни. Казалось, между его спутниками было заключено негласное, почти военное перемирие. Они распределили время. Они установили границы. Но для самого Путешественника это превратилось в череду мгновений, где мир сужался до одного человека, а время замирало, позволяя чувствам, которые так долго сдерживались, наконец вырваться наружу.
Первая неделя принадлежала Венти. Анемо Архонт выбрал место, скрытое от глаз смертных и богов — самую вершину древа в долине Ветров, где шелест листвы заглушал любые звуки.
– Знаешь, Итэр, – прошептал бард, укладывая голову юноши к себе на колени. – Ветер поет о многом, но тишина рядом с тобой — моя любимая мелодия.
Венти не был груб. Его прикосновения напоминали дуновение весеннего бриза. Он медленно наклонился, и его губы, пахнущие сладким сидром и сесилией, коснулись губ Итэра. Это был долгий, тягучий поцелуй, в котором не было спешки. Итэр чувствовал, как пальцы барда перебирают его золотистые волосы, расплетая косу. Венти вел его за собой, мягко и настойчиво, позволяя Путешественнику просто быть, просто чувствовать, как тепло разливается по телу, когда руки Архонта скользили под его топ, оглаживая кожу с нежностью, на которую способен только тот, кто прожил тысячи лет в одиночестве.
– Просто дыши вместе со мной, – выдыхал Венти в его шею, и Итэр послушно закрывал глаза, отдаваясь во власть этих ласковых рук.
Когда пришло время Сяо, атмосфера изменилась. Адепт привел его на самый высокий пик заоблачного предела, где облака касались земли. Сяо был напряжен, его страсть была сродни лесному пожару, который он отчаянно пытался сдержать.
– Я не должен... – хрипло произнес Сяо, прижимая Итэра к холодной скале, но его руки, обхватившие талию юноши, говорили об обратном.
– Сяо, всё хорошо, – Итэр сам подался вперед, сокращая дистанцию.
Это стало сигналом. Сяо сорвался. Его поцелуи были резкими, почти болезненными, полными многовековой жажды. Он кусал губы Итэра, словно пытаясь запечатлеть себя в его памяти навсегда. Его ладони, грубые от рукояти копья, уверенно сминали ткань одежды. Сяо не просил — он брал, но в каждом его движении, в каждом сдавленном стоне, который он выпускал в плечо Итэра, чувствовалось обожание, граничащее с религиозным экстазом. Итэр чувствовал себя якорем, удерживающим Адепта над бездной его собственного безумия, и эта роль «тихой гавани» дарила ему странное, глубокое удовлетворение.
Альбедо же подошел к делу с пугающей и одновременно завораживающей методичностью. В своей лаборатории, при свете алхимических ламп, он уложил Итэра на мягкие шкуры.
– Я хочу изучить не только твое происхождение, Итэр, – сказал Альбедо, медленно расстегивая пуговицы на своем жилете. – Я хочу понять химию твоего удовольствия.
Его ласки были точными. Он знал, на какие точки нажимать, как касаться губами чувствительной кожи за ухом, чтобы вызвать у Итэра дрожь. Альбедо был внимателен к каждой реакции, к каждому вздоху. Он занимался любовью так, словно создавал шедевр на холсте — медленно, с полным погружением в процесс. Под его руками Итэр чувствовал себя драгоценным материалом, который мастер превращает в нечто божественное. В ту ночь в лаборатории не было места холодной науке — только жару двух тел, сплетенных в идеальной симметрии.
Совсем иным был Скарамучча. Странник затащил его в заброшенное святилище в Инадзуме, когда шел проливной дождь.
– Ты думаешь, я буду нежен с тобой, как эти идиоты? – Скарамучча ядовито усмехнулся, толкая Итэра на пыльный алтарь.
Но его глаза выдавали его. В них была мольба. Он сорвал с Итэра шарф и привязал его руки к колонне, но стоило ему коснуться кожи Путешественника, как вся его спесь испарилась. Скарамучча целовал его с яростью отчаяния, его пальцы впивались в бедра Итэра, оставляя красные следы. Это была борьба, в которой Итэр добровольно признавал поражение, позволяя кукле чувствовать себя живым, чувствовать власть и, самое главное, чувствовать, что его не отвергают.
– Смотри на меня, – приказывал Скарамучча, входя в него с резким выдохом. – Только на меня.
И Итэр смотрел, видя, как в синих глазах Странника отражается вся боль и вся любовь, которую тот не умел выразить словами.
Лоэн, рыцарь с красными зрачками, превратил их время в настоящий марафон страсти. В лесах Мондштадта, под сенью старых дубов, он не давал Итэру передышки.
– Ты мой трофей, Путешественник! – смеялся он, опрокидывая Итэра на траву.
Лоэн любил грубость, любил доминировать, но он всегда останавливался, если видел, что Итэру становится тяжело. Он заставлял Итэра извиваться под собой, используя свою силу, чтобы удерживать его в самых невероятных позах. Его укусы на шее Итэра были его метками, его способом заявить права. С ним Итэр чувствовал себя живым, диким, свободным от обязательств спасителя мира. Это была чистая, животная страсть, от которой к утру ныли все мышцы, но на душе было легко.
Тигнари и Сайно разделили неделю в Сумеру. Тигнари был воплощением заботы. В своем домике в Гандхарве он использовал ароматические масла, которые расслабляли тело Итэра до состояния воска. Его хвост мягко щекотал ноги юноши, а чуткие уши ловили малейшее изменение в ритме сердца.
– Тебе не нужно ничего делать, – шептал Тигнари, покрывая поцелуями живот Итэра. – Просто чувствуй.
Сайно же привносил в их близость элемент ритуала. В тишине пустынной ночи он был серьезен и строг, но его руки были самыми надежными. Он оберегал Итэра, направлял его, превращая их близость в акт абсолютного доверия. Когда генерал Махаматра склонялся над ним, Итэр знал, что он в безопасности, даже если мир вокруг рухнет.
Лини превратил их свидание в театре «Эпиклез» в приватное представление. При закрытых дверях, на бархатных креслах, он использовал магию, чтобы ошеломить чувства Итэра.
– А теперь, мой дорогой зритель, – Лини ловко избавил Итэра от перчаток, – самый важный фокус. Я заставлю тебя забыть о существовании других мужчин.
Он использовал свои ловкие пальцы иллюзиониста так, что Итэр терял связь с реальностью. Лини был артистичен, он постоянно менял темп, то дразня легкими касаниями, то переходя к глубокой, властной страсти. Рядом с ним Итэр чувствовал себя центром вселенной, единственным зрителем, ради которого стоит играть.
Фремине был самым тихим. В их общую ночь на берегу моря он почти не говорил. Он просто прижимался к Итэру, пряча лицо на его груди. Его ласки были робкими, но полными такой искренней преданности, что у Итэра щемило сердце.
– Я... я просто хочу быть рядом, – шептал Фремине, когда они наконец слились в едином ритме под шум прибоя.
Ка Мин и Сетос привнесли в этот месяц энергию молодости и азарта. Ка Мин постоянно шутил, даже когда его губы блуждали по телу Итэра, превращая всё в веселую и жаркую игру. Сетос же, со своим знанием тайных троп и древних традиций, открывал для Итэра новые грани удовольствия, о которых тот и не подозревал, путешествуя между мирами.
Хэйдзо превратил их встречу в расследование.
– Я должен выяснить, какая часть твоего тела самая чувствительная, – с хитрецой в глазах говорил детектив, медленно раздевая Путешественника.
Он анализировал каждый стон, каждую реакцию, но делал это с таким обаянием и нежностью, что Итэр не мог на него сердиться. Хэйдзо умел слушать тело так же хорошо, как и людей, и его ласки были ответом на самые сокровенные желания Итэра.
Кинич был краток и эффективен. В Натлане, среди скал, он просто взял то, что считал своим. В его страсти не было лишних слов, только прагматичная сила и неожиданная глубина чувств, которую он скрывал за маской безразличия. Он удерживал Итэра крепко, словно боясь, что тот исчезнет, как только взойдет солнце.
Иллуги и Дурин закрывали этот месяц. Капитан «Соловьев Ночного Кошмара» был полон благородной ярости, которая в постели превращалась в защищающую страсть. Он закрывал Итэра своим телом от всего мира, даря ему чувство абсолютной принадлежности. Дурин же, со своей невинной и одновременно древней натурой, привносил в их близость что-то сказочное, чистое, заставляя Итэра чувствовать себя не просто человеком, а существом из легенд.
В конце этого месяца Итэр сидел на утесе Звездолова, глядя на рассвет. Его тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый стон пятнадцати разных мужчин. Он не чувствовал себя использованным или уставшим. Напротив, в нем жила странная полнота.
– Ну что, Итэр, – Паймон подлетела к нему, дожёвывая закатник. – Ты выглядишь... как-то иначе. Как будто ты съел целую корзину самой вкусной еды в мире и до сих пор смакуешь.
Итэр улыбнулся, глядя на свои руки, которые всё еще хранили тепло Кадзухи — самурай был последним, кто провел с ним ночь, читая стихи между долгими, нежными актами любви.
– Знаешь, Паймон, – тихо сказал Итэр. – Тейват — очень гостеприимный мир.
– Еще бы! – фыркнула спутница. – Судя по тому, как эти парни на тебя смотрят, они готовы построить для тебя восьмой регион, лишь бы ты остался.
Итэр промолчал. Он знал, что впереди еще много битв, поиски сестры и тайны Бездны. Но теперь он знал и другое: куда бы он ни пошел, за его спиной всегда будет стоять армия тех, кто любит его — каждый по-своему, каждый до безумия. И эта мысль грела его сильнее, чем любое солнце Тейвата.
А внизу, у подножия утеса, уже начинали собираться знакомые фигуры. Венти настраивал лиру, Сяо проверял горизонт, Альбедо что-то записывал в блокноте, а Лоэн и Скарамучча снова начали спорить, кто первым подаст Итэру завтрак.
Приключение продолжалось. И теперь оно было наполнено вкусом поцелуев и шепотом тайных обещаний, данных в темноте.