← Назад к обзору

Забвение в усадьбе Макдаков

Безмолвный архив потерянных слов

Ночь в поместье Макдака пахла старым деревом и дорогим воском. Для Дилли этот запах давно стал предвестником удушья. Он сидел на полу, прижавшись спиной к кровати Вилли, и чувствовал, как холод пробирается под его зеленую толстовку. Вилли продолжал медленно, почти механически, перебирать перья на его затылке. Это движение было лишено тепла; оно напоминало то, как коллекционер смахивает пыль с ценного, но неодушевленного экспоната.

– Знаешь, о чем я думаю, когда смотрю на тебя? – голос Вилли в полумраке комнаты звучал глухо. – О том, насколько ты хрупкий. Ты как те стеклянные шары в кабинете Скруджа. Одно неверное движение — и осколки уже не собрать. Но мне нравится эта хрупкость. Она делает тебя... исключительным.

Дилли не отвечал. Он смотрел на полоску лунного света, пробивающуюся сквозь тяжелые шторы. Там, за окном, мир продолжал вращаться. Где-то Дональд, возможно, чинил свою лодку, а Делла пересматривала старые фотографии, не подозревая, что её младший сын прямо сейчас превращается в тень.

– Ты меня слышишь? – Вилли чуть сильнее сжал пальцы, заставляя Дилли выпрямиться. – Я задал вопрос.

– Да, – прошептал Дилли, чувствуя, как во рту пересохло. – Я слышу.

– Хорошо. Потому что сегодня мы с Билли решили, что пора переходить к следующему этапу. Хватит этих детских попыток пожаловаться взрослым. Ты ведь уже понял, что это бесполезно?

Дилли закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица: Скрудж, отмахивающийся от него как от назойливой мухи; мама, смеющаяся над его «фантазиями». Каждое их слово было кирпичом в стене, которую строили вокруг него братья.

– Да, – повторил он. – Я понял.

Дверь тихо щелкнула. Билли вошел в комнату с той самой уверенной улыбкой, которая заставляла окружающих верить каждому его слову. В руках он держал небольшую папку и тонкую кожаную тетрадь.

– Вилли, ты уже подготовил его? – Билли подошел к ним, его шаги были почти бесшумными. – Прекрасно. Дилли, посмотри на меня.

Дилли нехотя поднял голову. Билли присел перед ним на корточки, и его взгляд — острый, аналитический — впился в лицо младшего брата.

– Сегодня мы начнем закреплять твое новое положение, – Билли раскрыл тетрадь. – Я составил график. Твое время больше не принадлежит тебе. Каждая минута, каждый вдох будут под нашим контролем. Мы начнем с того, что ты перестанешь выходить из этой комнаты без нашего сопровождения. Скруджу мы скажем, что у тебя развилась агорафобия на фоне твоего «кризиса».

– Вы не можете просто запереть меня, – в Дилли на мгновение вспыхнула искра прежнего упрямства. – Поночка заметит. Она... она не такая слепая.

Билли рассмеялся — негромко и сухо.

– Поночка? О, Дилли, ты недооцениваешь мою способность убеждать. Поночка уже верит, что ты болен. Я дам ей пару книг по психологии, «случайно» оставлю их на столе. Она сама достроит в своей голове теорию о твоем психическом расстройстве. Она будет жалеть тебя, Дилли. А жалость — это лучшая форма изоляции.

Вилли, сидевший позади, обхватил Дилли за плечи, притягивая к себе.

– Это для твоего же блага, – прошептал он в самое ухо. – Мир слишком опасен для такого, как ты. А здесь мы будем рядом. Всегда.

– Пожалуйста... – Дилли почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый ком. – Просто оставьте мне хоть что-то. Хоть маленькую часть меня.

Билли наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Дилли.

– У тебя нет «тебя», – отчеканил он. – Есть только то, что мы позволяем тебе чувствовать. Вилли хочет владеть твоим телом, и он это получит. Я хочу владеть твоей волей, и я уже это делаю. Ты — чистый лист, Дилли. И мы будем писать на нем то, что посчитаем нужным.

Билли встал и кивнул Вилли.

– Начни. Я хочу увидеть, насколько он усвоил урок о послушании.

Вилли медленно начал стягивать с Дилли толстовку. Тот сжался, пытаясь защититься, но сильные руки брата не давали ему пошевелиться. Холодный воздух комнаты обжег кожу, покрытую бледными отметинами — следами прошлых ночей.

– Не надо... Билли, скажи ему... – Дилли посмотрел на старшего брата, ища в нем хоть каплю того Билли, который когда-то защищал его на детской площадке.

Но Билли лишь равнодушно перелистывал страницы в своей тетради.

– Ты сам виноват, Дилли, – не поднимая глаз, произнес он. – Если бы ты не пытался настроить против нас маму, мы бы действовали мягче. Но ты заставил нас ускорить процесс. Теперь терпи.

Вилли перевернул Дилли на живот, прижимая его лицом к холодному полу. Ковер колол щеку, а запах пыли забивал ноздри. Дилли почувствовал тяжесть брата на своей спине — Вилли был крупнее, сильнее и абсолютно лишен сомнений в этот момент.

– Ты мой, – прорычал Вилли, и в его голосе проскользнула та самая пугающая одержимость. – Только мой.

Дилли закусил губу, чтобы не закричать. Он знал, что крик только раззадорит Вилли, а Билли сделает пометку в своей тетради о «нестабильном поведении». Боль пришла внезапно — острая, унизительная, стирающая остатки его достоинства. Он уткнулся лбом в ворс ковра, считая удары сердца. Один. Два. Десять.

Билли ходил по комнате, его голос звучал ровно, словно он читал лекцию.

– Твоя главная проблема, Дилли, в том, что ты веришь в справедливость. Но в этом доме справедливость измеряется золотом и силой. У тебя нет ни того, ни другого. Ты — балласт. Но мы с Вилли добрые. Мы найдем тебе применение. Ты будешь нашим идеальным инструментом.

Каждое слово Билли вонзалось в сознание Дилли глубже, чем физическая боль. Он чувствовал, как его личность медленно растворяется, превращаясь в серый туман. Он больше не был Дилли Даком, авантюристом и мастером планов. Он был объектом. Вещью.

Когда всё закончилось, Вилли не сразу отпустил его. Он лежал сверху, тяжело дыша, и его сердце билось в унисон с сердцем Дилли. Это была пугающая близость, от которой хотелось содрать с себя кожу.

– Я люблю тебя, брат, – прошептал Вилли, и от этих слов Дилли передернуло сильнее, чем от удара. – По-своему. Но люблю.

Вилли поднялся, поправляя одежду, и сел на кровать. Билли подошел к Дилли, который всё еще лежал на полу, не в силах пошевелиться. Старший брат коснулся его плеча кончиком ботинка.

– Вставай. Умойся. Завтра утром ты должен выглядеть безупречно. Мама хочет устроить семейный завтрак. Ты будешь улыбаться, будешь кивать и говорить, как ты благодарен нам за заботу. Понял?

Дилли медленно поднялся. Его ноги дрожали, а внизу живота пульсировала тупая боль. Он не смотрел на братьев. Он подошел к зеркалу и увидел там чужака. Бледное лицо, пустые глаза, в которых не осталось даже страха — только бесконечная усталость.

– Я понял, – его голос звучал безжизненно.

– Вот и славно, – Билли захлопнул тетрадь. – Вилли, проследи, чтобы он не вздумал ничего с собой сделать. Нам не нужен мертвый инструмент.

– Я присмотрю, – кивнул Вилли, не сводя глаз с младшего брата.

Ночь продолжалась. В особняке царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц. Скрудж Макдак в своем кабинете подсчитывал прибыль, Делла Дак видела сны о небе, а Поночка Вандеркряк в своем штабе в сотый раз пересматривала фотографии Дилли, пытаясь понять, почему её сердце сжимается от неясной тревоги.

А в комнате на верхнем этаже Дилли Дак сидел на краю кровати, глядя в пустоту. Он знал, что завтра наступит утро. Он знал, что ему придется надеть свою зеленую толстовку, выйти к столу и играть роль счастливого племянника. И он знал, что следующая ночь будет точно такой же.

Он вспомнил архив в подвале поместья — тысячи папок с забытыми делами, документами, которые никто никогда не прочитает. Теперь он сам стал таким архивом. Складом боли и тайн, которые никогда не увидят света.

– Дилли? – голос Вилли вырвал его из оцепенения. – Ложись спать. Тебе нужны силы.

Дилли послушно лег и закрыл глаза. В этой темноте он был в безопасности — здесь он мог представить, что его не существует. Что он — просто эхо в огромном пустом доме, которое скоро окончательно затихнет.

А Билли и Вилли сидели рядом, обсуждая планы на завтра, как два архитектора, строящие здание на фундаменте из сломанных костей своего брата. И луна, холодная и равнодушная, продолжала освещать поместье Макдака, где под покровом величия совершалось самое страшное преступление — медленное, методичное убийство души.