Загадочная коллега из Хирацуки
Реквием по застывшей стрелке
Мир, запертый в клетке чужой способности, не терпел резких движений.
Воздух вокруг технологической площадки крана номер семь казался плотным, как застывшая смола. Ни один волосок в меховом воротнике фальшивого Флейтиста не шевелился, а капля дождя, замершая на кончике серебряной трости, напоминала крошечный алмазный наконечник, нацеленный в пустоту.
Каору почувствовал, как по позвоночнику пробежал обжигающий холод.
Его палец, уже начавший привычное, отточенное до автоматизма давление на спусковой крючок пистолета, замер в доле миллиметра от срыва бойка. Еще мгновение — и пороховые газы, расширившись в неподвижной атмосфере, ударили бы в иллюзорную плоть, запустив цепную реакцию.
– Датчики давления... – шепотом, почти не размыкая губ, произнес Каору. Его бархатный голос звучал глухо, пропадая в мертвом вакууме остановленного времени. – Он предусмотрел даже это.
– Слой акустической взвеси, – Каори медленно, с филигранной осторожностью отступила на шаг назад.
Ее черные ботинки не издавали ни звука. Пальцы в перчатках без пальцев слегка подрагивали: от перенапряжения зрительные нервы под повязкой пульсировали тупой болью, но в пространстве «Зеркал» очертания ловушки проступали пугающе отчетливо.
– Внутри полого пальто — шесть зарядов гексогена с примесью белого фосфора. Капсюли соединены пьезоэлектрической нитью. Малейший перепад плотности воздуха... даже толчок от пули... и радиус поражения составит сорок метров. От крана останется только груда оплавленного железа.
Каору бросил быстрый взгляд на циферблат.
На черном матовом стекле ровно, безжалостно пульсировали зеленые цифры обратного отсчета: *1280... 1279... 1278...*
Чуть больше двадцати одной минуты.
– Он знал, что мы придем по верхам, – директор агентства «Куро» плавно опустил пистолет, ставя оружие на предохранитель и пряча его в наплечную кобуру под пальто. Его ярко-голубые глаза превратились в две ледяные щели. – Флейтист изучил материалы расследования в Хирацуке. Он знал структуру «1984». Знал, что я остановлю время для решающего броска, и рассчитывал, что в застывшем мире мы купимся на идеальную мишень.
– Тщеславие, – тихо добавила Каори. Она подняла ладонь к лицу, проверяя плотность черной повязки на глазах. – Он считает нас детьми, ослепленными жаждой мести. Но зеркала разбиваются не от злости. Они разбиваются от неловких движений.
– Где он? – коротко спросил брат.
Каори замерла посреди замерзшей площадки.
Она полностью отключила внешние раздражители. Ее сознание, привыкшее существовать в вечной ночи, развернулось веером тончайших отражений. Каждый металлический трос, каждая застывшая в падении капля ноябрьской мороси, каждый ржавый контейнер внизу превращались в зеркальную грань.
Она не могла видеть будущее дальше трех часов, но сейчас ей требовалось не будущее. Ей требовалось эхо.
Звук, который транслировала эта проекция, не мог возникнуть из ниоткуда. Акустическая голограмма требовала направленного высокочастотного луча. Источник сигнала должен был находиться на прямой линии видимости, достаточно высоко, чтобы туман не рассеивал вибрации, но под защитой толстых бетонных стен, экранирующих электромагнитное поле.
– Азимут тридцать пять, – прошептала девушка, и ее бледная рука медленно указала на северо-запад, сквозь серую пелену неподвижных облаков. – Высота сорок два метра. Старая диспетчерская вышка четырнадцатого пирса. Окна затонированы бронестеклом с добавлением свинца. Там горит свет.
Каору посмотрел в указанном направлении.
Сквозь клочья тумана смутно угадывался угловатый силуэт восьмигранной бетонной башни, построенной еще в эпоху расцвета тяжелого портового судоходства. Отсюда до нее было около четырехсот метров по прямой — через лабиринт застывших контейнеров, мимо неподвижной толпы одержимых рабочих и замершего в нелепой позе Дазая.
– Таймер: одна тысяча сто сорок секунд, – отчеканил Каору, поправляя перчатку на левой руке, скрывающую старый рубец. – Достаточно, чтобы добраться до основания вышки, подняться на верхний ярус и выбить дверь. Но есть одна переменная, которая мне не нравится.
– Какая? – Каори повернула к нему скрытое лицо.
– Если он знал о моей способности... почему он так уверен, что диспетчерская вышка спасет его от застывшего времени? – Каору подошел к краю площадки крана, оценивая траекторию спуска. – Любой эспер в радиусе полукилометра превращается в статую, стоит мне нажать кнопку. Если только...
Брат и сестра переглянулись.
Им не требовалось слов, чтобы закончить мысль. Ужасная, острая догадка повисла между ними тяжелее приморского тумана.
– Четвертая группа крови, – медленно произнесла Каори. Тонкая пластиковая палочка от апельсинового леденца, который дал ей Рампо, хрустнула под ее зубами. – Редчайшая мутация антигенов, делающая носителя невосприимчивым к твоему хронобарьеру. Он не просто ждет нас там, Каору. Он ждет нас... живым.
– Превосходно, – в голосе Каору прорезалась хищная, звенящая усмешка, которой никогда не слышали клиенты агентства, но которую слишком хорошо знали преступники в родной префектуре. – Значит, мне не придется тратить секунды на то, чтобы приводить его в чувство перед допросом. Двигаемся.
Они начали спуск.
Спрыгнув с верхнего яруса на переходную балку, близнецы скользнули вниз по наклонным тросам крана. В застывшем времени тросы были твердыми, как гранитные монолиты — физика трения вела себя иначе, позволяя скользить по стальной оплетке без риска сорваться.
Они пронеслись над замершей технологической площадкой, миновали неподвижные тела докеров с занесенными над головами обрезками труб и монтировками. Дазай Осаму так и стоял среди них, похожий на восковую фигуру в витрине музея: полы его бежевого плаща застыли на взлете от порыва ветра, пальцы были изящно полусогнуты, а на бледном лице застыло насмешливое выражение человека, наблюдающего за занятным цирковым представлением.
Каори на долю секунды задержалась возле него.
Ее рука скользнула к карману плаща детектива. Тонкие пальцы в перчатке без пальцев оставили в его кармане круглый мятный леденец в шуршащей фольге — молчаливый знак признательности за ту секунду спасительной тишины, которую его способность подарила ее разорванному сознанию в кабинете Фукудзавы.
– Не опаздывай на развязку, суицидник, – прошептала она в неподвижное ухо Дазая и тут же растворилась в тумане вслед за братом.
***
Диспетчерская вышка старого пирса напоминала мрачный памятник индустриальной эпохи.
Грубый, изъеденный морской солью серый бетон, узкие амбразуры технологических окон и массивная стальная дверь пожарного выхода, запертая изнутри на электронный ригель.
Каору подбежал к входу первым.
На часах оставалось ровно *0842 секунды*. Четырнадцать минут.
Он не стал тратить время на взлом кодовой панели: в остановленном мире электронные импульсы замирали внутри микросхем, превращая любые терминалы в бесполезные куски кремния и пластика. Каору выхватил из внутреннего кармана тонкий титановый клин, вогнал его в щель между дверным полотном и массивным косяком, навалился всем весом атлетического тела и резко рванул на себя.
Застывший металл не скрипнул. Он с сухим, глухим треском, похожим на звук ломающегося льда, поддался давлению, срывая крепежные болты с петель.
Близнецы скользнули внутрь.
Лестничный колодец встретил их могильным холодом и запахом сырой штукатурки. Здесь не горел свет, но Каори он был не нужен. Она поднималась первой, преодолевая по три ступени за шаг. Ее движения были пугающе экономными, плавными, лишенными малейшей суеты. Серебряные рукояти двух пистолетов в наплечной кобуре приятно холодили ребра сквозь тонкую ткань майки, бинты на правом плече слегка натянулись.
Каждый пролет приближал их к вершине.
И чем выше они поднимались, тем отчетливее Каори ощущала странную, тошнотворную аномалию.
Обычно в пространстве способности Каору царила абсолютная тишина. Мир вокруг них не просто молчал — он переставал быть источником звуковых волн. Но сейчас, по мере приближения к верхней смотровой площадке диспетчерской, до ее слуха сквозь толщу бетона начал долетать едва уловимый, зудящий звук.
Это была вибрация.
Низкая, инфракрасная дрожь, заставляющая кости черепа вибрировать в унисон.
– Каору, – бросила она через плечо, не замедляя шага. – Он не просто не застыл. Он ждет прямо за бронированной дверью диспетчерского зала.
– Оружие к бою, – коротко отозвался брат. В его руке снова появился пистолет, палец лег на скобу. – Никаких предупредительных. Стрелять по конечностям при первой визуальной фиксации.
Они выскочили на верхнюю площадку.
Перед ними была тяжелая двустворчатая дверь с табличкой: «Центральный пост управления терминалом №14». Сквозь матовое армированное стекло в верхней части створок пробивался тусклый зеленоватый свет контрольных мониторов.
Каору посмотрел на сестру. Та коротко кивнула, вынимая оба серебряных ствола. Затворы щелкнули одновременно.
*Удар.*
Тяжелый армейский ботинок Каору вынес правую створку с петель.
Дверь с грохотом влетела внутрь зала, ударившись о металлический шкаф с документами. Близнецы ворвались в помещение, синхронно разделяясь по секторам: Каору ушел влево, прикрывая периметр за серверными стойками, Каори скользнула вправо, мгновенно беря на прицел центр комнаты.
И в этот момент время, казалось, дало трещину внутри самой способности «1984».
Посреди просторного полукруглого зала, у панорамного окна, выходящего на застывшую акваторию порта и накренившийся сухогруз «Орфей», стоял человек.
Он не был призраком. Не был голограммой.
Настоящий Флейтист медленно, с тягучей, аристократической грацией повернулся к ворвавшимся детективам.
На нем было то самое тяжелое черное пальто с меховым воротником, расстегнутое на груди, открывая темно-серый шерстяной жилет на серебряных пуговицах. В левой руке он держал массивную трость с набалдашником в виде птичьего черепа. Его водянисто-серые, блеклые глаза смотрели на близнецов с вежливым, почти отеческим любопытством.
А у тонких, бескровных губ блестела узкая серебряная флейта.
– Десять минут и сорок секунд до окончания вашего временного кармана, Куро-сан, – произнес мужчина.
Его голос звучал абсолютно чисто, наполняя застывшую комнату мягкими, вибрирующими обертонами. Каждое слово отдавалось эхом в стеклах приборов, нарушая базовые законы способности Каору.
– Вы на удивление предсказуемы. Вся ваша семья страдала одним и тем же недугом: вы свято верили, что законы природы и времени можно подчинить личным принципам. Ваш отец верил, что прошлое способно искупить грехи настоящего. Вы верите, что секунды могут спасти вас от неизбежного. Какое трогательное, наивное заблуждение.
– Твоя кровь, – ледяным тоном произнес Каору, не опуская пистолета, нацеленного точно между бровей противника. – Четвертая отрицательная. Резус-фактор подавляет хронодинамическое поле.
– Мутация, подаренная мне с рождения, – тонкие губы Флейтиста тронула снисходительная улыбка. – И сохраненная в строжайшей тайне даже от моих подчиненных. Бедный Каен... он так гордился своим умением читать мысли, но даже не догадывался, что его хозяин абсолютно недосягаем для большинства внешних аномалий. Включая вашу очаровательную семейную способность, господин директор.
– Довольно разговоров, – Каори шагнула вперед, держа оба серебряных пистолета на вытянутых руках.
Ее черные волосы качнулись от сквозняка, ворвавшегося через выбитую дверь. Запах перечной мяты, тонкий и острый, заполнил пространство между серверами, вытесняя застоявшийся запах озона и пыли.
– Имя. Назови свое настоящее имя, – потребовала она. В ее голосе звенели стальные ноты, начисто лишенные человеческих эмоций. – Человек, отдавший приказ сжечь архив в Хирацуке. Человек, стоявший за спиной «Воронов».
Флейтист плавно опустил серебряный инструмент от губ и легко опперся обеими руками на набалдашник трости.
– Разве имя имеет значение для приговоренных к смерти? Впрочем, если вам так угодно тешить свое самолюбие перед финальным аккордом... Мое имя — фон Бюлов. Генрих фон Бюлов. Бывший советник особого отдела европейского командования. Человек, который создавал этот город таким, каким он должен быть: полигоном для рождения нового порядка. А ваш отец... ваш отец был всего лишь досадной занозой на шелковом полотне моей стратегии.
– Он был детективом, защищавшим людей от таких ублюдков, как ты, – отрезал Каору.
Его палец нажал на спуск.
*Грохот выстрела.*
В застывшем мире пуля девятого калибра должна была преодолеть дистанцию в шесть метров за миллисекунду. Но фон Бюлов даже не попытался уклониться.
Он просто ударил острием трости о кафельный пол диспетчерской.
*ДЗИНЬ!*
Звуковая волна чудовищной плотности сорвалась с серебряного наконечника. Это был не звук — это был спрессованный, видимый невооруженным глазом конус кинетического давления. Свинцовая пуля, выпущенная Каору, врезалась в эту невидимую стену за метр до лица европейца, расплющилась в тонкий металлический блин и с глухим звоном упала на пол.
Каори не ждала.
Она знала, что произойдет. Ее способность «Сквозь зеркала», пусть и искаженная чужим присутствием, просчитала траекторию вторичной волны за долю секунды до удара.
– В стороны! – крикнула она, бросаясь вправо и уходя в перекат за массивную стальную стойку управления погрузчиками.
Конус сжатого воздуха прошил пространство там, где секунду назад стоял Каору.
Ударной волной выбило бронированные стекла панорамного окна — осколки толщиной в два пальца застыли в воздухе сверкающим водопадом, не падая вниз из-за удерживающего поля способности брата. Самого Каору отбросило назад; он сгруппировался в падении, ударившись спиной о серверный шкаф, но удержал оружие в руках, тяжело дыша. На циферблате его часов тревожно замигала красная полоса: *Пульс: 138. Внимание, перегрузка нервной системы!*
– «Гамельнский реквием», – произнес фон Бюлов, медленно вытягивая из полого корпуса трости тонкий, безупречно отполированный клинок из вороненой стали. – Моя способность манипулирует молекулярной решеткой воздуха через резонанс определенных частот. Вы думали, что остановили время, дети мои? Но вы всего лишь остановили молекулы. А звук... звук — это колебание. И пока мое сердце бьется в ритме четвертой группы, я могу заставить этот застывший воздух резать вас, как хирургический скальпель.
Он взмахнул шпагой.
Клинок рассек замершую атмосферу с пронзительным, ультразвуковым свистом. Невидимое лезвие спрессованного вакуума распороло стальную стойку, за которой укрывалась Каори, словно лист мокрой бумаги. Верхняя половина металлического шкафа с грохотом съехала набок, обнажая пучки искрящих проводов.
Каори выскочила из укрытия в безупречном, кошачьем прыжке.
Она двигалась на чистых рефлексах, сплетая предвидение с акробатикой ближнего боя. Ее глаза под повязкой оставались закрытыми, но внутренний взор Провидицы видел тысячи серебряных нитей, тянущихся от пальцев фон Бюлова.
*Шаг влево — уклонение от первого звукового хлыста.*
*Нырок под руку — лезвие шпаги проходит в миллиметре над черными завитыми волосами, срезая пару прядей.*
*Два выстрела в упор.*
Каори стреляла не в грудь, защищенную звуковым коконом, а в пол под ногами противника.
Серебряные пули раскрошили тяжелую керамическую плитку, выбивая тучу мелких, острых осколков прямо в лицо фон Бюлова. Немец поморщился, инстинктивно прикрывая глаза свободной рукой, и этой крошечной заминки Каори хватило, чтобы сократить дистанцию до нуля.
Она ударила снизу вверх — тяжелым армейским ботинком точно в коленный сустав врага.
Раздался сухой хруст. Фон Бюлов вскрикнул от неожиданной вспышки боли, его левое колено подломилось. Но опыт ветерана европейских войн спас его от падения: коротким, безжалостным движением рукояти шпаги он наотмашь ударил девушку в плечо — прямо туда, где под курткой белели старые медицинские бинты.
Удар был страшен.
Каори отбросило на три метра. Она ударилась о центральный пульт управления, сбив локтем аварийный селектор. Серебряный пистолет из ее правой руки вылетел и с металлическим лязгом покатился по полу к замершим у окна осколкам стекла.
Острая, разрывающая боль обожгла плечо — старая травма, полученная два года назад в день гибели отца, вспыхнула с новой, яростной силой. Дыхание девушки перехватило, перед скрытым взором замелькали ядовито-красные пятна, а во рту появился отчетливый вкус железа.
– Каори! – взревел Каору.
Он бросился вперед, забыв о пистолете.
Вся его холодная выдержка, вся его маниакальная пунктуальность и маска безупречного директора растворились в слепом, первобытном бешенстве старшего брата, чью сестру посмели ранить на его глазах.
Каору сократил дистанцию за две десятых секунды.
Его левая рука в перчатке перехватила вооруженное запястье фон Бюлова железным замком, блокируя удар шпаги. Правым кулаком он со всей силы врезал европейцу в скулу, вкладывая в удар всю массу своего тренированного тела. Голова фон Бюлова мотнулась назад, изо рта брызнула кровь, окрашивая застывший воздух рубиновыми каплями.
– Ты... сдохнешь... здесь! – сквозь зубы процедил Каору, заламывая руку врага за спину и вдавливая его лицом в металлический корпус серверной стойки.
Но фон Бюлов не потерял самообладания. Даже прижатый к железу, с разбитым лицом, он хрипло, свистяще рассмеялся:
– Глупый... мальчишка... Ты так следишь за своими часами... Но забыл посмотреть на мои!
Свободной рукой он нащупал на поясе небольшой плоский пульт с единственной красной кнопкой.
– Думаешь, я держал этот таймер для себя? – прохрипел фон Бюлов, сплевывая кровь на стекло прибора. – Этот пульт... прямой радиоканал на детонаторы в трюме «Орфея». Твоя способность заблокировала волны снаружи. Но импульс внутри замкнутого контура... он готов к отправке. Как только ты убьешь меня, мое сердце остановится, биореле разомкнется... и сорок тонн напалма сотрут эту бухту с лица земли вместе с твоими коллегами из Агентства!
Каору замер.
Его пальцы на горле врага дрогнули.
На наручном мониторе горели последние секунды лимита: *0048... 0047... 0046...*
Меньше минуты.
Если время пойдет своим чередом, детонация произойдет мгновенно. Если он удержит поле — его нервная система выгорит, а мозг закипит от колоссального обратного давления способности «1984». Патовая ситуация. Безупречный капкан гроссмейстера, просчитавшего каждый ход.
– Что... растерялся, сынок? – оскалился фон Бюлов, чувствуя минутную слабость хватки. – Твой отец тоже колебался. Он тоже пытался спасти всех... и поэтому умер первым!
Внезапно в комнате раздался тихий, размеренный щелчок.
*Хруст.*
Звук раскалывающегося карамельного леденца прозвучал громче любого выстрела.
Фон Бюлов замер.
Каору медленно повернул голову.
Каори стояла у центрального пульта. Ее правая рука безвольно висела вдоль тела, поврежденное плечо кровоточило, пачкая черную ткань куртки, но в левой руке девушка сжимала второй серебряный пистолет.
Она не целилась в фон Бюлова.
Ствол ее оружия смотрел в пол, прямо на брошенный аварийный селектор связи терминала.
– Ты слишком много говоришь, фон Бюлов, – ее голос звучал пугающе тихо, без малейшей дрожи, словно она зачитывала некролог на пустом кладбище. – И ты совершенно не умеешь слушать музыку, которую сам сочинил.
– Что ты несешь, слепая девка?! – прорычал немец.
– Твой радиоканал... – Каори медленно подняла левую руку с пистолетом, переводя дуло на настенный распределительный щит за спиной брата. – Он использует ту же несущую частоту, что и портовая громкая связь. Четыреста тридцать три мегагерца. Твой реквием звучал через эти динамики.
Она слегка наклонила голову. Прядь угольно-черных волос скользнула по щеке, открывая крошечную родинку под повязкой.
– Три секунды до конца твоего мира, Бюлов. В зеркалах нет взрыва «Орфея». Там только... тишина.
– Каори, стреляй! – крикнул Каору.
– Ложись, брат.
*Бах!*
Серебряная пуля пробила главный трансформаторный узел щита.
Высоковольтная дуга с яростным шипением вырвалась наружу, порождая чудовищный электромагнитный импульс. В замкнутом пространстве диспетчерской вспыхнула ослепительная синяя молния. Электронный пульт в руке фон Бюлова задымился, микросхемы внутри него спеклись в черную кашицу за долю секунды до того, как сигнал мог сорваться в антенну.
– НЕТ! – взвыл европеец, отчаянно нажимая на мертвую кнопку.
И в эту же секунду на циферблате часов Каору вспыхнули роковые нули:
*0000.*
Мир сорвался с тормозов.
***
Грохот лопнувшей тишины обрушился на Йокогаму с мощью девятибалльного шторма.
Осколки разбитых окон, висевшие в воздухе, дождем рухнули наружу, со звоном разбиваясь о бетонный пирс далеко внизу. Завыли сирены аварийной тревоги. Океанская волна, застывшая буруном у причальной стенки, с ревом обрушилась на сваи, вздымая фонтаны соленой пены.
Внизу, у контейнеров, сорок одержимых рабочих одновременно выдохнули, лишенные звукового морока, и как подкошенные повалились на мокрый асфальт, приходя в себя от мучительной головной боли.
А в трюме сухогруза «Орфей»...
Тяжелая металлическая переборка с оглушительным скрежетом вылетела наружу, разорванная колоссальной звериной мощью.
Огромный белый тигр, взрывая когтями мокрый настил палубы, выскочил из клубов технического пара. В его массивной пасти был зажат перекушенный толстый кабель, ведущий к блоку детонаторов, а на спине хищника сидел Куникида Доппо, сжимающий в руках блокнот и дымящийся пистолет.
– Сектор чист! – прокричал Куникида в рацию, сдувая прядь светлых волос со лба. – Детонаторы обесточены! Повторяю: взрывчатки на «Орфее» больше нет угрозы! Дазай, где вы, черт вас дери?!
Ответа по рации не последовало.
Потому что Дазай Осаму уже был там, где требовалось его присутствие.
В диспетчерской вышке фон Бюлов, ослепленный яростью и крахом своего многолетнего плана, в безумном порыве вскинул клинок шпаги, целясь острием в горло Каору, который тяжело оседал на пол от накатившего истощения после сброса «1984».
– Сдохните оба! – хрипел немец. – Сдохните вместе со своим проклятым отцом!
Клинок рассек воздух.
Но острие не коснулось кожи детектива.
Длинные, забинтованные пальцы мягко, почти небрежно сомкнулись на лезвии шпаги чуть ниже гарды.
Вороненая сталь, несущая в себе смертоносный звуковой резонанс «Гамельнского реквиема», мгновенно потеряла вибрацию. Синеватое свечение способности фон Бюлова с тихим пшиком погасло, словно задутая свеча.
Фон Бюлов замер, ошарашенно глядя на человека, который возник между ним и близнецами буквально из воздуха.
Дазай стоял перед ним в своем расстегнутом бежевом плаще, с легкой, бесконечно усталой улыбкой на бледном лице. В уголке его рта виднелась тонкая белая палочка — он успел развернуть и сунуть за щеку тот самый мятный леденец, который Каори оставила в его кармане в застывшем мире.
– Знаете, господин фон Бюлов, – протянул Дазай своим тягучим, бархатным голосом, лениво наклоняя голову набок, – вы совершили три непростительные ошибки.
Европеец попытался вырвать клинок, но хватка Дазая была подобна тискам. Способность «Больше не человек» выжигала чужой дар до самого основания, превращая грозного эспера в обычного, немолодого и испуганного человека.
– Первая ошибка, – Дазай сделал полшага вперед, и его карие глаза опасно блеснули из-под челки, – вы недооценили пунктуальность директора агентства «Куро». Опоздать на свидание со смертью — это дурной тон, но переписать сценарий финала — это искусство.
Он сжал пальцы крепче, и клинок шпаги с сухим треском переломился пополам.
– Вторая ошибка: вы испортили прекрасной даме ее безупречную прическу и нанесли ущерб ее плечу. А я, как истинный ценитель женской красоты, нахожу такое варварство совершенно неэстетичным.
Фон Бюлов попятился, споткнулся о край пульта и рухнул на колени, судоро