← Назад к обзору

Закрыт

Сакура в чернильном омуте

Вару открыл глаза, и первое, что он ощутил — это не боль. Боль была бы роскошью. Боль означала бы, что он всё ещё способен чувствовать мир, что его нервные окончания реагируют на внешние раздражители. Вместо этого внутри него разверзлась огромная, бездонная дыра. Она не ныла, не жгла — она просто была, поглощая все звуки, эмоции и желания, оставляя после себя лишь стерильную, холодную пустоту.

Он медленно сел на кровати. Бинты на голове слегка стягивали кожу, но Вару даже не поморщился, когда снимал их. Рана на лбу уже затянулась корочкой, оставив некрасивый багровый след, но ему было плевать. Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Без очков его глаза казались чужими — слишком яркими, слишком выразительными для того мертвеца, который смотрел из зеркала.

На тумбочке лежали его привычные зелёные очки. Точнее то, что от них осталось: оправа треснула, одно стекло вылетело и превратилось в мелкую крошку после вчерашнего падения. Вару коснулся осколков пальцем, но не почувствовал даже укола досады.

Он открыл нижний ящик комода, заваленный старыми вещами, и выудил оттуда небольшую коробочку, покрытую слоем пыли. Внутри лежали чёрные очки. Фёдор подарил их ему три года назад на день рождения. Это был единственный подарок, который Вару получил за всё время своего существования от кого-либо. Тогда он высмеял этот жест, назвав очки «траурными» и «скучными», и забросил их подальше. Но сейчас... сейчас они казались единственной вещью, которая имела право существовать в его мире.

Вару достал маркер. Его пальцы двигались уверенно, без малейшей дрожи. На левой дужке очков он аккуратно, почти с ювелирной точностью, нарисовал крошечный, изящный куст сакуры. Розовые лепестки, тонкие ветви — это было красиво, непривычно красиво для того, кто привык рисовать лишь уродливые карикатуры. Закончив, он надел очки.

Мир не стал зелёным. Он стал темнее, строже, потеряв все лишние блики.

Вару переоделся. Вместо привычной зелёной толстовки он натянул простую чёрную футболку и тёмно-зелёные шорты. Никаких принтов, никаких вызывающих надписей. Он выглядел как тень самого себя, и это его полностью устраивало.

Он вышел из комнаты. Дом ещё спал, окутанный утренней тишиной, которая обычно прерывалась лишь сопением клонов за дверями. Вару спустился на кухню, стараясь не шуметь, хотя теперь ему было всё равно, услышат его или нет.

На столе всё ещё стояла банка с кофе. Вару взял свою кружку и начал методично насыпать порошок. Одна ложка. Вторая. Пятая. На десятой ложке банка почти опустела. Он не добавил ни крупицы сахара, ни капли молока. Просто залил эту чёрную гущу крутым кипятком. Пар, поднявшийся от кружки, пах гарью и горечью, от которой у любого другого свело бы челюсть.

Вару сел за стол и сделал первый глоток. Кипяток обжёг язык, а концентрация кофеина была такой, что сердце должно было выпрыгнуть из груди. Но он не дрогнул. Он пил эту обжигающую, невыносимо горькую жидкость медленно, глядя в одну точку на стене. Ему не нужно было заедать это печеньем или запивать водой. Горечь во рту была единственным доказательством того, что он всё ещё материален.

– Вару? – Голос Фёдора прозвучал от двери тихо и неуверенно.

Вару не обернулся. Он сделал очередной глоток, чувствуя, как чёрная жидкость стекает в желудок, не вызывая ничего, кроме слабого тепла.

– Ты уже встал? Как голова? – Фёдор подошёл ближе, всматриваясь в фигуру клона. – О... ты надел те очки.

– Надел, – коротко ответил Вару, не отрывая взгляда от кружки.

– Тебе идёт, – Фёдор попытался улыбнуться, но, заметив содержимое кружки, его лицо исказилось от беспокойства. – Господи, Вару, что ты пьёшь? Это же чистый яд. Давай я сделаю тебе бутерброд или хотя бы разбавлю это молоком?

– Не надо, Федь, – Вару наконец поднял на него взгляд. Сквозь чёрные стёкла его глаза были абсолютно неразличимы. – Мне нормально.

– Нормально? – Фёдор сел напротив, заглядывая ему в лицо. – Ты выглядишь так, будто из тебя выкачали всю жизнь. Вару, то, что произошло вчера... Пик очень жалеет. Он места себе не находит.

– Мне плевать на Пика, – ровно произнёс Вару. – И на его жалость. И на твою.

– Но ты же спас меня! – Фёдор подался вперёд, пытаясь поймать хоть какую-то искру эмоции на лице клона. – Ты подставился под удар вместо меня. Значит, тебе не плевать.

Вару поставил пустую кружку на стол. На дне осталась густая кофейная гуща, похожая на грязь.

– Это был просто рефлекс, – соврал он, хотя сам не знал, правда это или нет. – В системе произошёл сбой. Не ищи в этом глубокого смысла, создатель. Его там нет. Как и во всём остальном.

В кухню вошёл Куромаку, за ним следом — заспанный Зонтик. Увидев Вару, Зонтик вздрогнул и спрятался за спину второго клона, но, заметив необычный вид пятого, замер от удивления.

– Вару? Твой внешний вид изменился на сто процентов, – констатировал Куромаку, поправляя очки. – И запах... количество кофеина в этой комнате превышает все допустимые нормы. Ты в курсе, что такая доза может вызвать тахикардию?

– Пусть вызывает, – безразлично бросил Вару, вставая со стула. – Хоть какое-то разнообразие.

Он направился к выходу, но в дверях столкнулся с Пиком. Восьмой клон выглядел паршиво: тёмные круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. Увидев Вару в чёрных очках и чёрной футболке, Пик замер, перегородив проход.

– Живой? – хрипло спросил лидер.

Вару посмотрел на него снизу вверх. Раньше он бы обязательно отпустил какую-нибудь колкость про «рогатую совесть» или «неудачного киллера». Но сейчас слова казались слишком тяжёлыми, чтобы их произносить.

– Как видишь, – ответил Вару и попытался обойти его.

Пик схватил его за плечо. Хватка была крепкой, но не агрессивной.

– Слушай... – Пик замялся, что было для него совершенно нехарактерно. – Я не должен был. То есть, я хотел тебя ударить, но не так. И не при Фёдоре. В общем...

– Проехали, Пик, – Вару стряхнул его руку. Движение было резким и холодным. – Ты хотел тишины — ты её получил. Наслаждайся.

Он прошёл мимо, оставив Пика стоять в оцепенении.

– Это не тишина, – пробормотал Пик вслед уходящему валету. – Это кладбище.

Вару вышел на задний двор дома. Утренний воздух был прохладным, роса ещё лежала на траве, но он не чувствовал холода. Он сел на старую скамейку под раскидистым деревом и просто уставился в пространство.

Внутри него всё ещё зияла та самая дыра. Он понимал, что клоны пытаются «починить» его своей заботой, своим вниманием, но это было всё равно что пытаться заклеить пластырем бездну. Смысла бить его не было, смысла любить его — тем более.

Он коснулся пальцами дужки очков, там, где нарисовал сакуру. Цветы на чёрном фоне. Красота на фоне пустоты. Возможно, это и был его новый мир.

Сзади послышались тихие шаги. Это был Габриэль. Первый клон подошёл к скамейке и сел рядом, поджав ноги. Он долго молчал, просто глядя туда же, куда и Вару.

– А почему ты теперь чёрный? – спросил Габриэль спустя пять минут. – Ты стал тенью? Или ты просто выключил свет внутри?

Вару слегка повернул голову. Габриэль был единственным, чьи вопросы не раздражали, потому что в них не было требования ответа.

– Я просто перестал светить, Габри, – ответил Вару. – Лампочка лопнула.

– А если лампочка лопнула, её можно заменить? – Габриэль наклонил голову. – Или нужно покупать новый светильник? А если светильник — это ты, то где взять нового тебя?

– Нового меня не существует. Есть только этот. Сломанный.

– Сломанные вещи иногда работают лучше, – Габриэль пожал плечами. – Мои часы тоже сломаны, но они показывают правильное время два раза в день. Это же хорошо?

Вару впервые за утро почувствовал что-то отдалённо похожее на слабую тень улыбки, которая тут же исчезла.

– Может быть.

– Вару! – Крикнул с крыльца Феликс. В руках он держал поднос с чем-то ярким. – Я приготовил оладьи с вареньем! Идём завтракать, мы все тебя ждём!

Вару посмотрел на Феликса, на его сияющее лицо, полное искренней, навязчивой доброты. Раньше это вызывало у него желание подставить подножку или плюнуть в тарелку. Сейчас это вызывало лишь усталость.

– Я не голоден, Феликс.

– Но ты же ничего не ел, кроме этого ужасного кофе! – Феликс подбежал к ним, ставя поднос прямо на колени Вару. – Посмотри, они с клубникой. Клубника — это радость!

Вару посмотрел на оладьи. Они были золотистыми, ароматными, посыпанными сахарной пудрой. Он взял один, откусил кусочек. Сладкий вкус показался ему приторным, липким, почти тошнотворным по сравнению с той чистой горечью, которую он пил утром.

– Спасибо, – сказал он, кладя оладушек обратно на поднос. – Очень вкусно.

– Ты врёшь, – печально сказал Феликс, садясь на траву у его ног. – У тебя даже голос не изменился. Ты как робот, Вару. Что нам сделать, чтобы ты вернулся?

– Ничего, – Вару встал, аккуратно переставив поднос на скамейку. – Просто оставьте меня в покое. Это всё, что мне нужно.

Он пошёл прочь от дома, в сторону небольшого перелеска, который начинался за участком. Ему нужно было место, где нет голосов, нет виноватых взглядов Пика и нет бесконечной опеки Фёдора.

Он шёл долго, пока не нашёл поваленное дерево у ручья. Сев на него, он снова погрузился в созерцание. Вода в ручье бежала быстро, перекатываясь через камни, издавая тихий, монотонный шум. Этот шум успокаивал.

Вару снял очки и посмотрел на сакуру, которую нарисовал утром. В этом маленьком рисунке было больше его самого, чем во всех тех выходках, которые он совершал годами. Он прятался за зелёным цветом, за смехом, за агрессией. А теперь, когда всё это осыпалось, как старая штукатурка, осталось лишь это — тишина, чёрные очки и крошечный розовый куст на дужке.

– Смысла нет, – прошептал он ручью. – Но, по крайней мере, теперь не больно.

Он не знал, сколько просидел там. Солнце поднялось в зенит, начало припекать, но лесная прохлада защищала его. В какой-то момент он услышал хруст веток.

– Я знал, что ты здесь, – Фёдор вышел из-за деревьев. Он выглядел уставшим, его одежда была испачкана в траве. – Ты всегда уходил сюда, когда мы только начинали жить в этом доме. Помнишь?

– Не помню, – отрезал Вару, надевая очки обратно.

– А я помню, – Фёдор сел рядом на ствол дерева. – Ты тогда нашёл ежа и пытался покрасить его в зелёный. Я тогда сильно ругался, а ты смеялся так, что упал в этот самый ручей.

Вару молчал. Воспоминание кольнуло где-то глубоко в памяти, но дыра в груди быстро поглотила этот импульс.

– Вару, я не буду просить тебя стать прежним, – тихо сказал Фёдор. – Я понимаю, что Пик... что мы все довели тебя до этой точки. Мы привыкли, что ты — громоотвод. Что на тебя можно кричать, тебя можно винить во всём, и ты это выдержишь, потому что ты «сильный» и «вредный». Но мы забыли, что ты тоже чувствуешь.

– Я больше не чувствую, Федя. В этом-то и шутка. Самая удачная моя шутка.

– Нет, это не шутка. Это защита. Ты просто выключил рубильник, чтобы не сгореть окончательно. – Фёдор положил руку ему на плечо. – Но знай одно: я не уйду. И они не уйдут. Мы будем сидеть здесь, в этой тишине, сколько потребуется. Пока ты снова не захочешь выпить нормальный чай. Или хотя бы просто не толкнёшь меня в этот ручей.

Вару посмотрел на руку создателя на своём плече. Он мог бы сбросить её. Мог бы встать и уйти глубже в лес. Но вместо этого он просто остался сидеть.

Чёрная жидкость в желудке, горечь на языке и маленькая сакура на чёрных очках. Это был его новый мир. И, возможно, впервые за всю свою жизнь, Вару не хотел из него сбегать.

– Кофе был действительно дрянной, – вдруг произнёс он, глядя на воду.

Фёдор вздрогнул от неожиданности, а затем тихо, облегчённо рассмеялся.

– Десять ложек, Вару. Я удивлён, что ты вообще можешь говорить, а не вибрируешь на месте.

– В следующий раз насыплю двенадцать, – безэмоционально ответил клон.

Это не было возвращением прежнего Вару. Это не было исцелением. Но в этой бесконечной пустоте, среди чёрных теней и горького послевкусия, вдруг появился маленький, едва заметный мостик. И Вару, сам того не осознавая, крепко за него держался.

Над лесом пролетела птица, ручей продолжал свой бесконечный бег, а двое на поваленном дереве сидели в тишине, которая больше не казалась мёртвой. Она была просто... тишиной. И для начала этого было вполне достаточно.