Закрытая любовь
Стеклянные берега и горький сахар
Санкт-Петербург встретил Аню не ласковым морским бризом, о котором она читала в книгах, а колючим ветром и бесконечным гулом машин. Когда она, нагруженная тяжелыми сумками, наконец добралась до нужного адреса на Васильевском острове, ноги гудели так, словно она прошла пешком полпути от Кургана.
Баба Маша, как оказалось, втайне от внучки провернула целую спецоперацию. Пока Аня переживала о тяготах жизни в студенческом общежитии, бабушка через старую знакомую, чья племянница уехала работать за границу, договорилась о съеме небольшой комнаты в старом фонде. «Нечего тебе, Анюта, в этой общаге среди шума и гама ютиться. Тебе тишина нужна, чтобы картинки свои рисовать», — твердила бабушка по телефону, когда Аня, уже стоя у массивной дубовой двери подъезда, узнала об этом сюрпризе.
Комната оказалась крошечной, но удивительно уютной: высокое окно с широким подоконником, старый паркет, который жалобно скрипел под ногами, и запах старых книг. Но стоило Ане закрыть за собой дверь и остаться в полной тишине, как навалилась тяжелая, липкая тоска.
Разбирая вещи, она механически перекладывала одежду из сумки в шкаф, но мысли её были далеко. Перед глазами всё стояла сцена на перроне: Глеб, его холодная отстраненность и эта ослепительная блондинка, которая целовала его так, будто он принадлежал ей целиком и полностью.
– Ну и дура же ты, Анька, – прошептала она себе под нос, вытирая невольно скатившуюся слезу. – На что ты надеялась? Что он бросит свой Питер и поедет с тобой в Березу яблоки собирать?
Ей было больно не от того, что у Глеба была девушка — это было ожидаемо. Больно было от того, как резко он изменился. В купе он был живым, настоящим, а на перроне превратился в ледяную статую, для которой Аня была лишь досадным эпизодом долгой поездки.
Закончив с вещами, Аня присела на край кровати. Комната, которая еще полчаса назад казалась уютной, теперь давила своей пустотой. Она достала из бокового кармана рюкзака две фотографии в простых деревянных рамках. На одной — баба Маша, прищурившаяся от солнца, с охапкой полевых ромашек. На другой — единственное сохранившееся фото родителей. Мама, такая же зеленоглазая, как Аня, смеется, а папа бережно держит её за плечо.
Аня прижала снимок к груди. Ей вдруг так отчаянно захотелось, чтобы мама была рядом. Чтобы она погладила её по голове и сказала, что всё будет хорошо, что Питер не такой уж страшный, а сердце скоро перестанет ныть. Она впервые в жизни ночевала совершенно одна, в чужом городе, где за стеной не слышалось привычное кряхтение бабушки или шум ветра в яблоневом саду.
Вечер опустился на город синими сумерками. Аня лежала на кровати, бездумно листая ленту новостей в телефоне, пытаясь заглушить тишину. Внезапно экран мигнул, и сверху выскочило уведомление из Телеграма. Незнакомый номер, но фото профиля заставило её сердце пропустить удар. Черно-белый снимок: парень в капюшоне, смотрящий куда-то в сторону. Глеб.
«Привет, ну чо как ты, освоилась в комнате-то? Это Глеб».
Аня уставилась на сообщение, не веря своим глазам. Пальцы задрожали. Она несколько раз начинала писать ответ и стирала его. Ей хотелось спросить, кто та девушка, почему он ушел, не попрощавшись по-человечески, и зачем он пишет ей сейчас. Но вместо этого она напечатала самое нейтральное:
«Привет, да нормально всё. Вещи разобрала».
Ответ пришел почти мгновенно.
«Нормально — это когда коты сытые, а у тебя голос на вокзале был такой, будто ты сейчас в обморок упадешь. Адрес-то хоть нормальный? Район не криминальный?»
Аня прикусила губу. Зачем он это делает? Зачем проявляет заботу, если у него есть та, другая, которая ждала его на дорогой машине?
«Васильевский остров. Бабушка сняла комнату, так что я не в общаге. Тут тихо».
«Васька — это хорошо. Там залив рядом, дует только сильно. Слушай, Ань...»
Глеб печатал долго. Аня видела статус «печатает...», который то появлялся, то исчезал. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от ожидания.
***
В это время на другом конце города Глеб Волков сидел на кожаном диване в своей просторной квартире-студии. Перед ним стоял нетронутый бокал виски, а рядом на столе лежал тот самый рисунок, который Аня подарила ему в поезде.
Кристина — та самая блондинка с вокзала — уехала час назад, закатив скандал из-за того, что он был «слишком кислым» после поездки. Глеб привык к её капризам, но сегодня они раздражали его до зуда в кулаках. Весь вечер он не мог выкинуть из головы взгляд Ани, когда Кристина её поцеловала. В этом взгляде было столько разочарования и какой-то детской обиды, что Глебу стало тошно от самого себя.
Он понимал, что поступил как последний придурок. Нужно было представить их нормально, нужно было проводить Аню до такси, а не бросать её на площади, как забытый чемодан. Но в тот момент привычный мир Глеба, где всё было распланировано и понятно, столкнулся с чем-то новым и чистым, и он просто струсил. Струсил признаться самому себе, что эта деревенская девчонка за три дня стала ему ближе, чем Кристина за полгода.
– Что ты творишь, Волков? – пробормотал он, глядя на экран телефона.
Он видел её краткие, сухие ответы и понимал, что она закрылась. Та Аня, которая смеялась над его шутками в купе, исчезла, оставив место настороженной незнакомке.
«Слушай, Ань, ты извини за вокзал. Кристина... она бывает резкой. Не бери в голову».
Аня прочитала сообщение. «Не бери в голову». Как просто.
– Легко тебе говорить, – прошептала она в пустоту комнаты.
Она не знала, как продолжать этот разговор. Ей хотелось закрыть телефон и больше никогда не отвечать, но какая-то часть её души, та самая, что верила в чудеса и сказки, отчаянно цеплялась за эту ниточку связи.
«Всё хорошо, Глеб. Я не обиделась. У каждого своя жизнь».
«У каждого своя, это точно. Но если что-то понадобится — краску там купить или если заблудишься — пиши. Я серьезно. Питер — город большой, в нем легко потеряться».
Аня отложила телефон на тумбочку, прямо рядом с фотографией родителей. Она смотрела в потолок, слушая, как где-то вдалеке гудит ночной город. Ей было странно и страшно. Она понимала, что Глеб — это человек из другого мира, мира, где носят одежду стоимостью в её годовое обучение и ездят на машинах, которые она видела только в кино.
Но в то же время она помнила тепло его руки, когда он помогал ей слезть с полки, и то, как он защитил её от пьяных мужиков. В её голове никак не укладывались два разных Глеба: тот, что кормил её картошкой в купе, и тот, что уезжал с гламурной красавицей.
– Мам, пап... – тихо позвала она, глядя на рамку. – Помогите мне не потеряться.
Она закрыла глаза, и первым, что она увидела в полусне, был не Невский проспект и не её новая комната, а бескрайнее поле в Березе и Глеб, который стоял среди высокой травы, совершенно не вписываясь в этот пейзаж, но почему-то улыбаясь ей так, как умел только он.
Первая ночь в Петербурге была холодной, но на экране телефона всё еще светилось последнее сообщение от Глеба, которое Аня так и не решилась удалить. Это была маленькая, хрупкая надежда, которая, возможно, была ей сейчас нужнее, чем все советы бабушки и все учебники по дизайну в мире.