← Назад к обзору

Жнец

Осколки милосердия и пепел на губах

Воздух в комнате всё еще вибрировал от остаточного напряжения. Магия Жнеца, обычно холодная и острая, как лезвие косы, теперь медленно оседала, смешиваясь с теплым ароматом дома и запахом озона. Юкио лежал на смятых простынях, и его бледность пугала — он казался высеченным из мрамора изваянием, если бы не прерывистое, тяжелое дыхание.

Сухо приподнялся на локтях, не обращая внимания на ломоту в мышцах и магическое истощение, которое сковывало его собственное тело. Он смотрел на младшего брата, на эти растрепанные черные волосы и плотно сомкнутые веки, за которыми скрывался потухший синий огонь. Юкио отдал слишком много. Он не просто открыл портал, он вывернул свою суть наизнанку, чтобы совершить чудо в мире, который не был их домом.

– Глупый, гордый Жнец, – прошептал Сухо, и его голос сорвался от избытка чувств.

Он протянул дрожащие руки и осторожно, словно боясь разрушить этот хрупкий момент, взял лицо Юкио в свои ладони. Кожа брата была ледяной, почти безжизненной, но под пальцами Сухо она начала медленно согреваться. Сухо склонился ниже, касаясь своим лбом лба Юкио.

– Ты невероятен, Юки... – Сухо закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. – Ты сделал то, на что не решился бы ни один бог. Ты вернул надежду тем, кто её похоронил.

Сухо начал целовать его лицо — лоб, прикрытые веки, скулы, на которых еще виднелись следы магической копоти. Каждый поцелуй был клятвой, актом преклонения перед той силой и тем состраданием, которые Юкио прятал за маской бунтаря и запахом сигаретного дыма.

– Этот секрет будет только между нами, – шептал Сухо в самые губы брата. – Только между нами, слышишь? Ни отец, ни этот мир никогда не узнают, какую цену ты заплатил на том кладбище. Я не позволю никому причинить тебе боль.

Когда их губы встретились, это не было похоже на обычный поцелуй. Это был обмен жизнью. Сухо отдавал свое тепло, свою ману, свою искру, вливая её в опустошенную оболочку Жнеца. Он чувствовал, как Юкио во сне инстинктивно тянется к этому источнику, как его пальцы судорожно сжимаются на талии Сухо, притягивая его ближе, почти срастаясь с ним.

– Я тебя так люблю, Юки... – выдохнул Сухо, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы увидеть, как на щеках брата проступает едва заметный румянец. – Больше жизни. Больше всех этих миров.

Юкио не проснулся. Он спал «как убитый» — ироничное сравнение для того, кто только что обманул саму Смерть. Его хватка на талии Сухо была железной, собственнической, даже в состоянии глубочайшего обморока. Он обнимал брата так, словно тот был единственной твердью в океане хаоса, через который он только что прошел.

Сухо осторожно лег рядом, позволяя Юкио использовать себя как живую грелку. Он натянул одеяло до самых подбородков, укрывая их от внешнего мира. За окном Сеул жил своей обычной жизнью: неоновые огни, шум машин, охотники, спешащие к разломам. Никто из них не подозревал, что в этой маленькой комнате только что была переписана история целой вселенной.

– Отдыхай, маленький Жнец, – Сухо перебирал пальцами густые волосы брата. – Твоя жатва на сегодня окончена.

Тишина комнаты нарушалась лишь мерным тиканьем часов и ровным дыханием двоих. Сухо чувствовал, как усталость наконец берет свое. Его веки тяжелели, но он продолжал смотреть на татуировку на шее Юкио, которая теперь едва заметно пульсировала мягким синим светом — знак того, что сила Жнеца восстанавливается, принимая жертву тепла и любви.

– Мы дома, – пробормотал Сухо, засыпая. – Мы оба дома.

Ему снилось бледное небо другого мира, но теперь оно не казалось таким печальным. В его сне маленький мальчик с черными волосами бежал по траве, а за ним, смеясь, шел человек с лицом их отца. И Сухо знал, что где-то в глубине души Юкио тоже видит этот сон.

Сигаретная пачка, забытая на тумбочке, так и осталась нетронутой. В эту ночь Юкио не нужны были суррогаты, чтобы успокоить тьму внутри. Ему было достаточно тепла брата и тишины, в которой больше не было слышно плача из иного мира.

Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Юкио слегка шевельнулся. Он не открыл глаз, но его лицо расслабилось, исчезла вечная складка между бровей. Он крепче прижал Сухо к себе, уткнувшись носом в его шею, и на его губах на мгновение промелькнула тень улыбки — редкое, почти невозможное зрелище.

Они были братьями. Они были воинами. Но прежде всего, они были друг для друга всем. И никакая магия, никакой Монарх и никакая судьба не могли разорвать эту связь, закаленную в пепле чужих трагедий и скрепленную поцелуями в предрассветной мгле.

– Спасибо, Юки, – прошептал Сухо уже сквозь сон, чувствуя, как рука брата на его талии становится теплее.

Мир мог рушиться, системы могли давать сбои, но этот секрет — секрет воскрешения и искупления — останется погребенным в их сердцах, под слоями любви, которая оказалась сильнее самой смерти.