Жреци джашина против нармальности
Тур по святым местам греха
Квартал красных фонарей встретил их приторным запахом дешёвых духов, смешанным с ароматом жареного мяса и пролитого саке. Фонари лили на мостовую вязкий, нездоровый свет, в котором лица прохожих казались масками. Для обычного жителя Конохи это было место запретного удовольствия. Для Наруто и Хидана это был собор. Кафедральный собор Греха, где каждая вывеска была иконой, а каждая полуголая девица в окне — мученицей, приносящей себя в жертву на алтарь Похоти.
– Чувствуешь, брат? – с благоговением прошептал Наруто, вдыхая полной грудью спертый воздух. – Этот воздух пропитан скверной. Он густой, как кровь грешника. Здесь сам Джашин-сама мог бы пропустить стаканчик.
– Охуенное место, пиздюк, – согласился Хидан, с интересом разглядывая вывеску с изображением пышногрудой женщины. – Столько заблудших душ, нуждающихся в очищении. Прямо шведский стол для инквизитора.
За их спинами, сгибаясь под тяжестью двух мешков с деньгами, плёлся Саске. Каждый шаг отдавался в его душе раскалённым гвоздём унижения. Он, последний Учиха, гений своего клана, шёл по кварталу разврата в роли носильщика для двух маньяков. Люди оборачивались, узнавали его, и в их глазах он видел смесь жалости, презрения и страха. Это было хуже любой пытки. Его мир, построенный на гордости и стремлении к силе, рухнул, и на его обломках теперь плясали эти два ублюдка.
– Эй, мститель, шевелись! – рявкнул Хидан, не оборачиваясь. – Отстанешь – вернёмся к воспитательным процедурам. Твоя задница, помнится, ещё не до конца прочувствовала всю глубину веры.
Саске стиснул зубы так, что заскрипела эмаль, и ускорил шаг.
Наруто и Хидан не искали дешёвых заведений. Их путь лежал к самому сердцу квартала, к самому роскошному, самому дорогому борделю под названием «Шёлковый Пион». Это было высокое здание из тёмного дерева, украшенное золотой резьбой. Из окон лился тёплый свет, доносилась тихая музыка и женский смех.
– Вот оно, – с видом паломника, достигшего святыни, произнёс Наруто. – Логово верховной жрицы разврата. Концентрат богохульства.
Они без стука распахнули тяжёлые двери и вошли внутрь. Их встретил холл, поражавший своей роскошью. Шёлковые ковры, в которых утопали ноги, позолоченная мебель, огромные зеркала в резных рамах, хрустальные люстры. В воздухе витал густой аромат благовоний и дорогих духов.
Навстречу им вышла хозяйка заведения, мадам Оюки, – женщина средних лет с высокой причёской, в дорогом шёлковом кимоно. Она повидала на своём веку многое, от пьяных феодалов до скрывающихся от правосудия ниндзя, и её лицо всегда сохраняло маску вежливого гостеприимства. Но сейчас маска дала трещину. Она увидела двух типов в плащах Акацуки, от которых несло кровью, потом и безумием, а за их спиной – униженного Учиху с мешками денег.
– Добрый вечер, господа, – произнесла она, и её голос был на удивление ровным. – Чем могу служить?
– Служить ты будешь Джашину, старая ты карга, – грубо ответил Хидан. – Но сначала мы хотим воспользоваться твоими услугами.
– У нас теологическая миссия, – с важным видом пояснил Наруто. – Мы здесь для познания греха через его преодоление. Нам нужно две вещи.
Мадам Оюки вежливо склонила голову, скрывая ужас в глазах. – Первое, – Наруто загнул палец. – Нам нужна ваша самая сильная баба. Такая, чтобы от её пощёчины башка отлетала. Мы хотим, чтобы она била нас. Долго и с чувством. По лицу. Мы будем платить за каждый удар.
Хозяйка моргнула. Она слышала о странных предпочтениях, но такое – впервые. – И второе, – продолжил Наруто, и его глаза загорелись нездоровым огнём. – Нам нужен мужик. С самым крепким, самым здоровым, самым, блядь, несгибаемым хуем во всей Стране Огня.
– Зачем вам… мужчина? – осмелилась спросить мадам Оюки.
– Мы хотим, чтобы он нас выебал, – с садистской улыбкой пояснил Наруто. – Но не просто так. В момент наивысшего напряжения мы сожмём свои анальные сфинктеры с такой силой, чтобы его хуй сломался. Хрусь! Прямо внутри нас. Это будет символизировать победу нашей воли и боли над презренной плотской похотью. Это высший ритуал очищения!
В холле воцарилась гробовая тишина. Девушки, выглядывавшие из-за ширм, застыли с открытыми ртами. Даже музыкант перестал играть. Мадам Оюки стояла белая, как шёлковый веер в её руке.
– Мы… мы не предоставляем таких услуг, – наконец выдавила она.
– Что?! – взревел Хидан. – Это, блядь, как?! Вы – храм греха, и у вас нет главного инструмента для его познания?! Ересь! Богохульство!
– Вы оскорбили наши религиозные чувства! – подхватил Наруто. – Ваше заведение прогнило! Оно погрязло в унылом, коммерческом разврате! В нём нет истинной страсти, нет агонии! Его нужно очистить!
И они начали.
Это было не просто разрушение. Это был акт священного вандализма. Хидан своей трёхлезвийной косой одним взмахом рассёк пополам позолоченный столик. Наруто прыгнул на стену и начал срывать дорогие шёлковые гобелены, разрывая их в клочья.
– Очистим это место от скверны роскоши! – орал он, разбивая кулаком огромное зеркало.
– Во имя Джашина, сожжём эту обитель похоти дотла! – ревел Хидан, круша хрустальную люстру.
Девушки с визгом разбегались. Охрана попыталась вмешаться, но была сметена в первые же секунды. Один из охранников получил от Хидана такой удар, что пролетел через весь холл и проломил собой стену.
Наруто и Хидан были как два демона, выпущенные из преисподней. Они крушили, ломали, рвали и резали всё, что казалось им слишком дорогим, слишком красивым, слишком «греховным». Саске стоял у входа, прижавшись к стене, и с ужасом наблюдал за этим пиршеством разрушения. Мешки с деньгами валялись у его ног, забытые и ненужные.
Через десять минут от былой роскоши «Шёлкового Пиона» не осталось и следа. Холл был завален обломками мебели, осколками зеркал и разорванным шёлком. Все, кто мог, сбежали.
– Вот так-то лучше, – с удовлетворением сказал Наруто, вытирая пыль с рук. – Стало как-то… честнее. Проще.
– Да, – согласился Хидан, вытаскивая лезвие косы из останков рояля. – Только жаль, миссию не выполнили. Все разбежались, суки. Никто нам хуй не сломал.
– Ничего, брат. Главное – мы посеяли семена хаоса. А теперь – в следующий пункт нашего паломничества. В храм боли! К Ибики!
Они подобрали мешки. – Тащи, Учиха, – бросил Наруто. – Нас ждут великие дела.
***
В отделе допросов и пыток царила непривычная тишина. Ибики Морино сидел за своим столом и пил чай с ромашкой. После последнего визита Наруто он взял небольшой отпуск, посетил нескольких психотерапевтов и пришёл к выводу, что некоторые вещи лучше просто не трогать.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появились они. Наруто, Хидан и бледный, как смерть, Орочимару, который с нетерпением потирал руки. – Ибики-сан! Привет! Мы к вам на процедуры! – весело крикнул Наруто.
Ибики выронил чашку. Ромашковый чай растекался по его бумагам, как символ последних остатков его душевного спокойствия. – Мы привели и нашего казначея, – Наруто кивнул на Саске, который, шатаясь, втащил мешки в пыточную.
Орочимару подошёл к Саске и с хищной улыбкой защёлкнул у него на шее широкий кожаный ошейник с металлическим кольцом. – Чтобы не сбежал, – пояснил он, пристёгивая к кольцу длинную цепь. – Он нам ещё понадобится. Для наблюдения.
Саске не сопротивлялся. Он просто стоял, опустив голову, пока его, как собаку, вели к столбу в центре комнаты и приковывали цепью. Теперь он был не просто рабом. Он был экспонатом в этом музее безумия.
– Ну что, начнём? – Наруто с восторгом оглядел развешанные по стенам инструменты. – Я хочу сегодня всё! И «испанский сапог», и «железную деву», и вот ту милую штуку с крюками!
Три часа, которые последовали за этим, Ибики запомнит на всю жизнь. Это была не пытка. Это был мастер-класс. Наруто и Хидан не просто кричали от боли – они кричали от восторга. Они давали советы.
– Ибики-сан, вы не ту жилу тянете! Нужно ту, что левее, она отвечает за болевые рецепторы в паху! – Орочимару-сенсей, а если в рану насыпать не соль, а порошок из сушёных скорпионов, эффект будет сильнее? Давайте проверим! – Эй, слабак, бей сильнее! Ты бьёшь, как моя бабушка!
Орочимару был в экстазе. Он бегал от одного «пациента» к другому, брал образцы крови, измерял пульс, записывал в блокнот каждую судорогу. «Применение раскалённой кочерги к пяткам вызывает рефлекторное сокращение икроножной мышцы и выброс эндорфинов, превышающий норму в 73 раза. Замечательно!»
Ибики же просто механически выполнял свою работу, и его лицо было лишено всяких эмоций. Он сломался. Его профессия, его искусство, его гордость – всё было обесценено и превращено в дешёвый аттракцион для двух мазохистов.
Саске, прикованный к столбу, был вынужден смотреть на всё это. Он видел, как ломают кости, как рвут плоть, как льётся кровь. Но вместо криков боли он слышал счастливый смех. Он видел, как его бывший товарищ и его напарник испытывают оргазм от того, что свело бы с ума любого нормального человека. И он понимал, что его собственная ненависть, его жажда мести – ничто по сравнению с этим всепоглощающим, абсолютным безумием.
***
Они вернулись в резиденцию Хокаге к обеду. Молча. Наруто и Хидан, свежие, бодрые, словно после хорошей пробежки, плюхнулись за стол и начали жадно поглощать еду. Остальные молча наблюдали. Тишина была тяжёлой и гнетущей. Закончив есть, Наруто вытер рот рукавом.
– Так. Обед по расписанию. Следующий пункт – просвещение. Пора навестить Ируку-сенсея.
Он встал, и его взгляд упал на угол комнаты, где всё ещё стоял тот самый огромный красный дилдо с перцем чили. – О, а вот и наше наглядное пособие! Не запылилось!
Он взвалил полутораметровый фаллос на плечо, как дровосек – топор. – Хидан, захвати плётки. Саске, за мной.
Он дёрнул за цепь, и Саске, как покорная собака, поднялся и поплёлся за ним.
***
В Академии шёл урок истории. Ирука рассказывал про основание Конохи. Дети слушали, раскрыв рты. В этот момент дверь класса не открылась. Она взорвалась, разлетевшись на щепки от мощного удара ногой.
На пороге стоял Наруто. С огромным красным дилдо на плече. За ним – Хидан с мотком плёток. А на цепи у его ног, как побитый пёс, стоял Саске Учиха. Дети завизжали. Ирука застыл с куском мела в руке.
– Урок окончен, дети! – провозгласил Наруто, входя в класс. – Начинается лекция по теологии! Тема сегодняшнего занятия: «Боль как высшая форма педагогического воздействия»!
Он бросил дилдо на учительский стол. Раздался глухой стук. – Вы думаете, что знания входят в голову через уши? Хуйня! Истинное знание входит через жопу! Болезненно и глубоко! Оно выжигает из вас всю дурь, всю лень, всю вашу детскую наивность!
Хидан тем временем связал оцепеневшего Ируку и бросил его на пол перед классом. Саске он привязал за поводок к дверной ручке. Тот даже не сопротивлялся. Он просто смотрел в пол.
– Ваш учитель, Ирука-сенсей, – Наруто указал на связанного мужчину, – прекрасный пример запущенного случая. Он болен. Болен Скукой. Болен Нормальностью. Но мы его вылечим! Прямо здесь и сейчас! На ваших глазах! Это будет практическое занятие!
Он взял в руки красный фаллос. Хидан размотал плётки. – Смотрите и учитесь, щенки! – взревел он. – Так выглядит настоящее просвещение!
Они сорвали с Ируки штаны. Тот замычал, пытаясь вырваться, но тщетно. – Не бойся, сенсей, – промурлыкал Наруто, смазывая конец дилдо слюной. – Будет немного больно. А потом – очень больно. А потом ты познаешь дзен.
И под крики ужаса двенадцатилетних детей, под визг девочек и ошарашенные взгляды мальчиков, они начали свой урок.
Наруто с силой вонзил «наглядное пособие» в связанного учителя. Хидан начал хлестать его плётками, отбивая ритм. – Раз! За скучные уроки! Два! За дурацкие тесты! Три! За то, что ты, сука, такой правильный!
Ирука кричал. Его крики, полные боли и унижения, эхом разносились по коридорам Академии. Дети плакали, забившись в угол. А Наруто и Хидан смеялись.
Саске, привязанный к двери, поднял голову. Он смотрел на эту сцену, и в его глазах больше не было ненависти. Только пустота. Он видел своего первого учителя, которого когда-то уважал, униженным и растоптанным. Он видел своих одноклассников, парализованных ужасом. Он видел своего мучителя, который с восторгом творил этот кошмар.
И он понял. Он никогда не отомстит. Не потому, что не сможет. А потому, что в этом мире, который создали Наруто и Хидан, такие понятия, как месть, честь и гордость, больше не имели никакого смысла. В этом мире была только боль. Бесконечная, всепоглощающая, смеющаяся боль. И он был её вечным, прикованным на цепь зрителем.