Баттл х
Фантомная гангрена
Лиговский проспект тонул в мелкой, взвешенной мороси, которая не падала с неба, а висела в воздухе липкой холодной паутиной. Желтые огни фар размазывались по мокрому асфальту длинными жирными мазками. Мирон шел вдоль глухих стен доходных домов, глубже вжимая подбородок в ворот толстовки. Капюшон скрывал лицо от редких прохожих, но от собственного тела спрятаться было некуда.
Каждый шаг отзывался в пояснице тупым, тянущим спазмом. В паху саднило, бедра словно налились свинцом, а кожа под тканью на шее пульсировала, будто туда под давлением загнали яд. Это была не просто усталость после трех изматывающих раундов — это была память чужих рук, въевшаяся глубже эпидермиса.
Поймать случайную попутку оказалось быстрее, чем ждать такси через приложение. Старая «девятка» пахла дешевым ароматизатором «елочка», прокуренным салоном и пылью. Водитель — молчаливый мужик кавказской наружности — скользнул по Мирону равнодушным взглядом, кивнул на названный адрес на Фонтанке и врубил шансон на минимальной громкости.
Мирон привалился лбом к холодному боковому стеклу. Вибрация мотора передавалась в висок, выбивая из головы остатки мыслей.
Он смотрел на проплывающий мимо ночной Петербург — темный, гранитный, равнодушный к падению своих временных царей. Всего два часа назад он был Оксимироном. Человеком, который диктовал повестку целой субкультуре, чье слово весило тонны, чье имя заставляло нервничать лучших эмси страны. А теперь он был просто сгустком воспаленных нервов и кровоподтеков на заднем сиденье раздолбанной машины.
И самое отвратительное заключалось в том, что внутри не осталось даже злости. Слава вычерпал ее до дна, когда размазывал его по холодному кирпичу гримерки. Злость требует сопротивления, требует гордости, а какая к черту гордость может остаться, когда ты сам подставляешь шею под укус, лишь бы этот кошмар стал осязаемым?
– Приехали, братуха, – глухо бросил водитель, притормаживая у массивных чугунных ворот старого двора-колодца.
Мирон молча сунул ему помятую тысячную купюру, не дожидаясь сдачи, и вывалился в сырую питерскую ночь.
Подъезд встретил его запахом кошачьей мочи, сырости и застарелого ремонта. Лифт, как назло, не работал — на ржавой сетке шахты висела криво оторванная картонка с надписью «Не работает, блядь». Мирон усмехнулся, медленно переступая через ступеньки. Четвертый этаж дался с трудом: колени дрожали, мышцы пресса ныли так, словно по ним прошлись арматурой.
Съемная квартира на Фонтанке была его временным убежищем. Высокие трехметровые потолки, лепнина, потрескавшийся дубовый паркет и давящая тишина, нарушаемая только редким шумом машин за окном.
Мирон запер дверь на два оборота, прислонился к ней спиной и тяжело сполз вниз, закрыв лицо ладонями.
В темноте прихожей тишина звенела в ушах.
Он сидел так минут десять, не двигаясь, слушая, как бешено колотится собственное сердце. Затем с усилием поднялся, стянул кроссовки и побрел в ванную, не зажигая верхний свет — включил только тусклое бра над зеркалом.
Желтоватый электрический свет безжалостно выхватил из темноты его состояние.
Мирон стянул толстовку через голову, зашипев от боли, когда грубая ткань задела содранную кожу на лопатках. В зеркале отразилось бледное, осунувшееся тело, покрытое картой свежих увечий. На ключицах цвели темно-фиолетовые синяки — Слава вдавливал пальцы так, словно хотел оставить отпечатки на самих костях. На левом плече алел четкий след зубов с запекшейся кровью по краям. На бедрах темнели широкие полосы от жестких ладоней.
Это не было похоже на страсть. Это было клеймо. Акт чистой, концентрированной десакрализации. Машнов подошел к этому делу с тем же циничным расчетом, с каким писал свои раунды: разобрать миф на запчасти, выпотрошить и бросить ошметки на пол.
Мирон включил душ. Горячая вода ударила по плечам упругими струями, пар мгновенно заполнил тесную комнатку, оседая каплями на холодном кафеле. Он шагнул под кипяток, сжав зубы так, что челюсти свело судорогой.
Вода обожгла ссадины. Казалось, струи смывают с него чужой пот, запах чужой слюны, дешевый табачный перегар, но ощущение липкой грязи под кожей никуда не уходило. Мирон тер шею жесткой мочалкой до тех пор, пока кожа не начала гореть огнем, пока не содрал верхний слой эпителия, но призрак славиных пальцев все равно оставался там — тяжелый, властный, не дающий вздохнуть полной грудью.
Он уперся лбом в скользкую плитку стены, тяжело и часто дыша через нос.
Перед глазами снова всплывало лицо Славы: эти прищуренные насмешливые глаза, полуулыбка дворового хулигана, спокойный, ленивый голос над самым ухом. «Ты проиграл. Имею право».
И ведь правда — имел. В мире, где правил грубый закон рэп-баттлов, победитель забирал все. Но Слава забрал нечто большее, чем статус лучшего баттловика страны. Он вскрыл Мирона, как консервную банку, показав ему самому его собственную, тщательно скрываемую слабость. Тягу к саморазрушению. Жажду быть наказанным за все свои непомерные амбиции.
Мирон выключил воду. Тишина вернулась мгновенно, тяжелая и душная.
Завернувшись в старый махровый халат, он вышел в комнату. В темноте на прикроватной тумбочке тускло блестел черный прямоугольник смартфона.
Мирон подошел, помедлил секунду и нажал кнопку включения.
Аппарат ожил серией непрерывных вибраций, задергался на деревянной поверхности, словно припадочный. Экран вспыхнул сотнями уведомлений. Пропущенные вызовы: Рудра, Женя, Илья Мамай, Порчи, десятки номеров без имени. Телеграм ломился от сообщений в рабочих и личных чатах. Твиттер вываливал тысячи ретвитов и упоминаний в секунду.
Мирон механически проскроллил ленту.
«Гнойный вынес Оксимирона 5:0». «Конец эпохи». «Падение Вавилона». «Слава КПСС — новый король русского рэпа».
Мемы, гифки, скрины, вырванные из контекста цитаты. Люди захлебывались восторгом от падения титана. Толпа, которая еще вчера молилась на каждый его вздох, сегодня с упоением топтала его имя в грязи. Это было предсказуемо. Это было логично.
Но среди этого бушующего цифрового ада взгляд Мирона зацепился за одно короткое уведомление из скрытого диалога в Телеграме. Контакт без аватарки, никнейм — просто точка.
Сообщение пришло десять минут назад.
«Твоя зажигалка у меня. С гравировкой которая. Хотел выбросить в Неву, но передумал. Слишком красивая, еврейская такая».
Мирон замер, глядя на светящиеся строчки. Пальцы сжали телефон до белизны в суставах.
Он не успел ничего решить, как экран погас, сменившись входящим вызовом. Тот же пустой контакт. Без имени. Без фотографии.
Мирон смотрел на мигающую кнопку ответа, чувствуя, как внутри все переворачивается от дикой, ядовитой смеси ненависти и темного, больного возбуждения. Разум кричал: сбрось, заблокируй, выключи телефон к чертовой матери, сотри этого человека из своей жизни навсегда.
Но пальцы, словно подчиняясь чужой, непреодолимой воле, сдвинули зеленый кружок вправо.
Он поднес аппарат к уху, ничего не говоря. В динамике послышался фоновый шум улицы — плеск воды, глухой рокот проезжающего по мосту автомобиля и далекий, приглушенный смех. Слава курил. Мирон отчетливо услышал глубокую, с присвистом затяжку.
– Ну че, Император, – раздался в трубке ленивый, тягучий голос. – Не спится?
Мирон молчал, сжимая свободную руку в кулак. Ногти впились в ладонь до боли.
– Я знаю, что ты у аппарата, Мироша, – Слава тихо хмыкнул. – Дышишь, как загнанная лошадь. Все еще трясет?
– Чего тебе надо? – хрипло выдавил Мирон. Голос после горячего пара звучал чужим, надтреснутым.
– Да вот, гуляю по Фонтанке, – беспечно отозвался Слава. В динамике щелкнуло колесико той самой зажигалки. – Красиво тут у вас в центре. Мокро, темно, пахнет гнилью и величием. Все как ты любишь. Думаю: дай наберу старику, спрошу, как самочувствие. А то выглядел ты в гримерке так, будто прямо там коньки отбросишь.
– Ты позвонил поиздеваться? – Мирон подошел к окну, осторожно отодвинул край тяжелой бархатной шторы. Внизу, вдоль набережной, тускло светили фонари, отражаясь в черной маслянистой воде реки. Ни души. – У тебя баттл в кармане, Слава. Твиттер на коленях. Иди празднуй со своими дегенератами. Жри пиво. Оставь меня в покое.
Слава в трубке помолчал несколько секунд. Фоновый шум машин на мгновение стих, и в этой тишине его голос прозвучал неожиданно близко, прямо в черепную коробку — низко, жестко, без привычного паясничанья.
– А ты думаешь, мне есть дело до твиттера? До этих долбоебов, которые сейчас слюной брызжут в комментах?
– А до чего тебе есть дело? – Мирон нервно усмехнулся.
– До тебя, Федоров. Только до тебя.
Слова повисли в воздухе тяжелым свинцовым грузом. Мирон почувствовал, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок.
– Ты больной ублюдок, Машнов, – тихо сказал он.
– А ты здоровый? – Слава зло, коротко рассмеялся. – Здоровые люди не подставляют жопу под удар, когда можно было просто признать поражение и уйти. Ты ведь хотел этого. Каждой гребаной клеткой своего напыщенного тела хотел, чтобы я тебя растоптал. Чтобы я доказал тебе, что вся твоя лондонская спесь, все твои умные книжки и миллионные контракты не стоят ровным счетом нихуя, когда тебя берут за горло.
Мирон закрыл глаза. Воспоминание вспыхнуло с пугающей четкостью: шершавый кирпич под пальцами, тяжелое дыхание Славы на затылке, боль, рвущая связки, и то странное, чудовищное чувство освобождения, когда больше не нужно держать удар.
– Ты ничего не доказал, – солгал Мирон, ненавидя себя за дрожь в голосе.
– Да ладно? – в голосе Славы снова прорезалась та самая вкрадчивая, садистская ласка, от которой Мирона в гримерке бросало в пот. – А почему тогда ты стоишь сейчас у окна, смотришь на воду и слушаешь меня? Почему не скинул? Почему не послал на три буквы?
Мирон резко отпрянул от окна, словно его могли увидеть снизу сквозь щель в занавесках. Сердце пропустило удар.
– Откуда ты знаешь...
– Я знаю этот дом, Мирон, – перебил Слава, и по его голосу было слышно, как он ухмыляется. – Петербург — маленькая помойка. Ты думал, твои директора умеют держать язык за зубами? Я стою на противоположном берегу. Твой четвертый этаж светится желтым. Ты только что вышел из душа, да? Стоишь там, весь чистенький, правильный, отмываешься от меня.
Мирон сжал телефон так, что пластик корпуса жалобно скрипнул. Паника — острая, колючая — смешалась с диким, животным бешенством.
– Убирайся отсюда.
– А если не уберусь? – голос Славы понизился почти до шепота, вибрируя в динамике интимно и грязно. – Поднимешься ко мне на мост? Ударишь? Ты ведь даже стоишь сейчас с трудом, Мироша. Ноги небось до сих пор дрожат. Шея ноет? Я ведь помню, как смачно прикусил тебя возле ключицы. Кровь солоноватая такая была. Металлом отдавала.
Мирон инстинктивно коснулся пальцами левого плеча. Рана отозвалась мгновенной, пульсирующей болью. Перед глазами поплыло. Образ Славы стоял перед ним так явственно, словно тот находился в комнате: нескладный, наглый, опасный, готовый в любой момент снова прижать его к стене и выбить остатки сопротивления.
– Чего ты хочешь, Слава? – выдохнул Мирон, сдаваясь перед этой неотвратимой, липкой духотой разговора. – Денег? Реванша? Признания? Что тебе еще надо?
– Ничего из этого, – отозвался Слава ровно. – Я хочу, чтобы ты помнил. Каждую секунду, пока ты будешь зализывать раны. Пока будешь писать свои оправдательные посты в фейсбуке. Пока будешь собирать стадионы, где малолетки будут орать твои старые треки. Я хочу, чтобы ты смотрел в толпу и искал там меня. Чтобы каждый раз, когда кто-то называет тебя королем, ты вспоминал звук расстегивающейся молнии в той гримерке.
Мирон молчал, чувствуя, как по щеке снова катится глупая, бессильная слеза. Слава уничтожал его не панчами. Он методично, с хирургической точностью разрушал его личность, замещая его собственное «я» своим присутствием.
– Ты монстр, – прошептал Мирон.
– Я зеркало, Федоров, – парировал Слава. – Ты сам меня создал. Ты выдумал этот баттл, ты звал меня на эту сцену, ты хотел проверить, остался ли в тебе хоть грамм настоящего. Ну вот, проверил. На вкус оказалось горьковато, да?
В динамике послышался глухой щелчок брошенного окурка.
– Ладно, – голос Славы снова стал обыденным, почти скучающим, словно он только что закончил обсуждать погоду. – Холодно тут у вас на ветру. Пойду я вписку искать. Зажигалку пока себе оставлю. Как сувенир из разрушенного Карфагена.
– Слава... – сорвалось с губ Мирона прежде, чем он успел себя остановить.
– Чего тебе, поверженный?
Мирон сглотнул вязкую слюну. В горле стоял ком, слова царапали связки, но вопрос вырвался сам собой — постыдный, жалкий, обнажающий всю глубину его капитуляции:
– Это... все?
В трубке повисла долгая, вязкая пауза. Было слышно только, как ветер треплет капюшон славиной куртки на мосту.
Когда Слава заговорил снова, в его голосе не было насмешки. Только тяжелая, неотвратимая уверенность хищника, который загнал добычу в капкан и теперь может приходить к ней в любое время.
– Нет, Мироша, – тихо, почти нежно произнес он. – Это только начало. Ты теперь на моем поводке. Привыкай.
Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам сухим металлическим стуком.
Звонок завершился.
Мирон медленно опустил руку с телефоном. Экран погас, погружая комнату в полумрак.
Он подошел к окну, снова отодвинул штору. На противоположном берегу Фонтанки, под одиноким фонарем у чугунного парапета, удалялась худая долговязая фигура в расстегнутой куртке. Человек шел вразвалку, сунув руки в карманы, пиная перед собой мелкие камешки, растворяясь в сыром тумане ночного города.
Мирон прижал ладонь к стеклу. Холод гранита и воды сквозил сквозь щели старой рамы.
Он стоял в пустой комнате, посреди разрушенного в прах величия, и слушал, как внутри заживают и одновременно начинают гнить раны, нанесенные победителем. Мир снаружи считал, что они просто побатлили.
Мир снаружи ничего не знал.
Мирон медленно провел пальцами по горящей шее, нащупывая багровый след от чужих зубов, и впервые за всю ночь его губы тронула странная, горькая, почти безумная усмешка.
Игра не закончилась. Игра только сменила правила.