Баттл х
Анатомия великодушия
Рассвет над Фонтанкой не наступил — он просто медленно выдавил из неба чернильную тьму, заменив ее мутной, серой жижей. Туман висел над маслянистой гладью воды, цепляясь за чугунные решетки набережной, заглядывая в высокие окна старого дома.
Мирон не спал. Он просидел остаток ночи в глубоком пыльном кресле, завернувшись в колючий плед, с чашкой остывшего растворимого кофе в руках. Тело застыло в одной позе, окоченело, превратившись в монолит из боли и фантомного стыда. Каждое неловкое движение отзывалось в пояснице, в натертых бедрах, в пульсирующей ране на ключице, где запекшаяся славина слюна смешалась с сукровицей.
Телефон на тумбочке больше не звонил, но вибрировал непрерывно, как пойманное в банку ядовитое насекомое.
К полудню это жужжание стало невыносимым. Мирон сбросил плед, поморщился от вспышки боли в плече и подошел к столу. Экран встретил его стеной панических сообщений от менеджмента, промоутеров и близких. «Мирон, на связь», «Бро, мы снимем опровержение», «Судьи были предвзяты, Губин признался в кулуарах...», «Нужно делать заявление».
Заявление. Конечно. Толпе требовалась ритуальная жертва, облаченная в красивые слова. Империя не могла просто тихо сдохнуть в углу обоссанной гримерки под скрип чужих кроссовок — империя должна была красиво расписаться в собственном крушении.
Мирон сел за дубовый письменный стол, открыл ноутбук. Пальцы зависли над клавиатурой. Они все еще мелко дрожали, но голова была неестественно, пугающе ясной.
Он начал писать. Строчки ложились на экран ровно, гладко, отточенно. Это был его фирменный стиль — смесь интеллектуального высокомерия, напускного благородства и тщательно выверенной самоиронии. «Историческая хуйня...», «Слава повел себя как настоящий баттловик...», «Я проиграл по делу, потому что ушел в лирику...».
Каждое слово было щитом. Броней, которую он торопливо сколачивал из обломков своего реноме, чтобы прикрыть зияющую, кровоточащую дыру внутри. Он выставлял себя рыцарем, признавшим поражение на честном турнире. Мудрым старшим братом, благословившим дерзкого выскочку. Культурным деятелем, для которого развитие жанра важнее сиюминутной победы.
Красивая, безупречная, благородная ложь.
Ни слова о том, как его швырнули в кирпичную стену. Ни слова о чужих пальцах, впившихся в горло. Ни слова о слезах, размазанных по лицу, и о том животном, унизительном восторге от собственной беспомощности, когда Машнов срывал с него рубашку.
Мирон перечитал текст, сухо усмехнулся и нажал «Опубликовать».
Телефон взорвался за секунды. Репосты, восторженные комментарии, вздохи облегчения: «Вот это уровень», «Умеет проигрывать как мужчина», «Мирон выше этого дерьма».
Общество с аппетитом схавало предложенную конфету. Миф был спасен. Лицо сохранено.
Мирон закрыл крышку ноутбука, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На душе было пусто и мерзко, как на кладбище после дождя. Он снова всех обманул. Но себя обмануть не получалось: под свежей хлопковой футболкой горели метки, оставленные хозяином положения.
Сумерки опустились на город быстро, словно кто-то выключил рубильник. В квартире снова сгустилась темнота. Мирон не зажигал свет, не ел — только курил в открытую форточку, глядя на темные силуэты домов напротив.
Звонок в дверь раздался в девять вечера.
Звук был резким, механическим, разрезавшим тишину квартиры, как скальпель. Мирон вздрогнул, сигаретный пепел упал на подоконник. Он никого не ждал. Консьержки внизу не было, входная дверь парадной часто оставалась незапертой из-за сломанного доводчика.
Второй звонок — длинный, наглый, с явным удержанием кнопки пальцем. Так звонили только те, кто не сомневался, что им откроют. Или те, кому было глубоко плевать на приличия.
Мирон медленно затушил окурок. Сердце глухо, тяжело ухнуло куда-то в желудок, погнав по венам знакомую, ядовитую волну адреналина. Он подошел к двери прихожей, заглянул в глазок.
На лестничной клетке под тусклой лампочкой стоял Слава.
В той же дурацкой расстегнутой ветровке, в засаленных трениках, с мокрыми от дождя волосами. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и вертел в пальцах серебристый металлический прямоугольник — ту самую миcardовскую зажигалку Dupont с гравировкой. Щелк. Щелк. Огонек вспыхивал и гас.
Слава вдруг поднял глаза прямо на глазок, словно видел Мирона насквозь, и криво осклабился.
– Открывай, писатель, – глухо донеслось сквозь металл двери. – Дождь на улице. Простужусь — кто тебя ебать будет?
Мирон замер. Воздух застрял в легких. Первым порывом было провернуть задвижку, уйти вглубь квартиры, вызвать охрану, сделать вид, что дома никого нет. Но это было бы бегством. Жалкой, бабской попыткой спрятаться под одеяло от монстра, которого он сам впустил в свою жизнь.
Щелкнул замок. Мирон потянул дверь на себя.
Слава шагнул через порог мгновенно, без приглашения, обдав тесную прихожую запахом сырой собачьей шерсти, пива и мокрого табака. Он даже не подумал разуться — тяжелые кроссовки оставили на старом паркете грязные, влажные следы.
– Ну здорово, Лев Толстой, – протянул Слава, оглядывая высокие потолки с лепниной и облупившуюся краску на стенах. – Богато живешь. Интеллигентно. Прямо чувствуется дух Серебряного века и еврейской тоски.
– Зажигалку отдай и проваливай, – голос Мирона прозвучал ровно, но в нем звенела натянутая до предела струна.
Слава не ответил. Он небрежно бросил зажигалку на тумбочку у зеркала — металл звякнул о дерево, — а сам развернулся к Мирону, засовывая руки в карманы. Его взгляд скользнул по фигуре старшего: чистая домашняя футболка, серые штаны, аккуратно подстриженная борода. Слишком правильно. Слишком цивильно.
– «Историческая хуйня», говоришь? – Слава сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. В полумраке прихожей его глаза блестели лихорадочно и зло. – «Я проиграл, потому что ушел в лирику»? Серьезно, Мирон? Ты накатал эту простыню в фейсбуке, и все твои ручные хомячки потекли от восторга? «Ах, какой Мирон благородный, как он признал поражение!»
– Это называется профессионализм, Машнов, – холодно парировал Мирон, не отступая ни на сантиметр, хотя близость чужого тела уже вызывала мелкую дрожь под кожей. – Тебе это понятие незнакомо. Ты привык жить в помойке и питаться падалью. Я закрыл инфоповод. Баттл окончен.
– Баттл окончен? – Слава тихо, сдавленно рассмеялся, и в этом смехе было столько концентрированного яда, что у Мирона свело челюсти.
В следующее мгновение рука Славы метнулась вперед. Пальцы сжались на горле Мирона — не сзади, как в гримерке, а спереди, перекрывая дыхание, резко и безжалостно впечатывая его лопатками в стену прихожей. Вешалка с пальто жалобно звякнула крючками.
– Пусти... – захрипел Мирон, хватаясь за славино запястье. Пальцы соскальзывали с мокрой ткани ветровки.
– Нихуя ты не закрыл, Мироша, – прошипел Слава ему в лицо, наваливаясь всем весом, вдавливая колено между его ног, лишая опоры. – Ты написал красивую сказочку для интернета. Чтобы тебя пожалели. Чтобы эти уебки думали, что ты контролируешь ситуацию. А правду ты им рассказал?
Слава свободной рукой ухватил ворот миcardовской футболки и рванул вниз. Ткань затрещала, обнажая ключицу и левое плечо.
В тусклом свете из комнаты темные, багрово-желтые кровоподтеки выглядели жутко. След от зубов воспалился, вокруг него налился плотный отек.
Слава уставился на свою работу с каким-то больным, ненасытным удовлетворением. Он отпустил горло Мирона, но лишь для того, чтобы с силой прижать большой палец прямо к центру укуса.
Боль прошила Мирона насквозь — острая, пульсирующая, выбивающая искры из глаз. Он глухо взвыл сквозь сжатые зубы, колени подогнулись, но Слава держал его мертво, прижимая бедром к стене.
– Больно? – ласково, почти нежно спросил Слава, наклоняясь к его уху. – А в фейсбуке об этом ни строчки. Что ж ты не написал: «Гнойный разъебал меня на битах, а потом выебал в гримерке, пока я скулил и царапал штукатурку»? Честнее надо быть с аудиторией, Федоров. Ты же за искренность топил?
– Ты... больной ублюдок, – выдохнул Мирон, часто и рвано глотая воздух. Слезы выступили на глазах от боли, но он упрямо смотрел в лицо Славы. – Чего ты добиваешься? Чтобы я на колени перед тобой встал? Публично признал, что ты надо мной надругался? Думаешь, тебе поверят? Тебя сожрут, дегенерат.
Слава усмехнулся. Его рука скользнула с плеча вниз, оглаживая грудь, заставляя мышцы Мирона инстинктивно сжиматься в спазме.
– Мне похуй на них, – тихо сказал Слава. – Я тебе уже говорил. Они черви. Но ты... ты сам знаешь, кто ты. Ты надел эту маску великодушия, думал, сможешь спрятаться за умными словами. Думал, отсидишься в своей профессорской квартирке, пока раны не заживут.
Слава резко развернул его лицом к стене — точь-в-точь как там, за сценой. Ладони Мирона уперлись в холодные, шершавые обои.
– Не выйдет, Мироша, – Слава прижался сзади, жестко вдавливая таз в его бедра. Мирон почувствовал через ткань отчетливую, твердую готовность своего мучителя, и внутри все оборвалось. – Я пришел напомнить тебе твое настоящее место.
– Слава, не надо... – сорвалось с губ Мирона — тихо, беззащитно, без малейшего следа той спеси, с которой он только что говорил.
Это было признание. Полное, безоговорочное признание своего бессилия. Он ненавидел себя за этот шепот, но тело предавало его каждую секунду: сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось, а внизу живота разгорался тот самый темный, унизительный жар, от которого тошнило прошлой ночью.
– Что «не надо»? – Слава задрал край его футболки до лопаток, обнажая бледную, покрытую мурашками спину. Ладонь Славы — холодная, шершавая — легла на поясницу, с силой потянув вниз резинку домашних штанов. – Ты ведь ждал меня. Весь день сидел в этом кресле и ждал. Скажи еще, что не ждал?
Мирон уткнулся лбом в стену, зажмурившись до белых кругов перед глазами. Он не мог ответить «нет». Это было бы самой жалкой ложью из всех. Он ждал. Он прислушивался к каждому шагу на лестнице, вздрагивал от каждого звука мотора за окном, потому что эта чудовищная, извращенная зависимость уже пустила метастазы. Слава сломал его систему координат, и теперь только Слава мог дать ему точку опоры — пусть даже через боль и грязь.
– Молчишь, – констатировал Слава, стягивая с него штаны до колен, окончательно лишая возможности двигаться. – Правильно. Меньше слов, больше дела. Поэзия кончилась, Мирон. Начинается проза.
Слава вошел в него без подготовки — грубо, сухо, заставив Мирона сорваться на хриплый, надсадный крик, утонувший в обоях прихожей. Боль разорвала тело, вернув вчерашний кошмар с удвоенной силой. Пальцы Мирона судорожно вцепились в стену, сдирая ногтями старую бумагу.
– Сука... – выдохнул Мирон, задыхаясь. – Слава... пожалуйста...
– Терпи, император, – глухо рыкнул Слава ему в затылок. Он двигался тяжело, размашисто, вбивая Мирона в стену каждым толчком, заставляя его тело содрогаться, прогибаться, подчиняться этому первобытному ритму.
В этой квартире, среди книг, антиквариата и остатков академического лоска, происходящее выглядело еще более диким, чем в заплеванной гримерке клуба. Это было осквернение храма. Слава методично, с садистским расчетом уничтожал последнее убежище поверженного кумира, превращая его спальню, его дом в филиал своего триумфа.
Мирон плакал. Слезы текли по щекам, капали с подбородка на пол, пачкая паркет рядом с грязными следами от славиных кроссовок. Но вместе с этой болью, вместе с жгучим, невыносимым стыдом приходило то самое очищающее, спасительное забытье. Мир сузился до размеров этой прихожей. Исчезли миллионы просмотров, исчезли судейские карточки, исчезли ожидания фанатов и укоризненные взгляды друзей.
Остался только этот нескладный парень из Хабаровска, который брал его так, словно имел на это абсолютное, божественное право.
– Смотри на себя, – шептал Слава, сжимая его бедра до синяков, двигаясь все быстрее, жестче, выбивая из Мирона рваные, жалобные всхлипы. – Великий Оксимирон. Голос поколения. Стоишь со спущенными штанами в собственной прихожей и стонешь под Гнойным. Кому ты там втирал про «культурный диалог», а?
– Заткнись... – простонал Мирон, бессильно роняя голову на согнутые руки. Мышцы горели, в глазах плыли темные пятна. – Просто... блядь... кончай уже...
– Как прикажешь, – Слава коротко, зло рассмеялся, перехватил его за талию, притягивая к себе еще плотнее, насаживая глубже.
Финальные толчки были сокрушительными. Мирон вскрикнул, тело свело судорогой оргазма — больного, вымученного, родившегося из чистого перегруза нервной системы. Через секунду Слава замер за его спиной, тяжело, хрипло выдыхая ему в шею, содрогаясь в финальном спазме.
Тишина рухнула на прихожую, как бетонная плита.
Слышно было только, как за окном шумит дождь по карнизу и как сбито, надсадно дышат двое мужчин, застывших в полумраке коридора.
Слава медленно отстранился. Мирон покачнулся, едва удержавшись на ногах, и сполз вниз по стене, подтянув колени к груди, как выброшенная на берег кукла. Одежда была перепачкана, футболка болталась на одном плече, все тело колотила мелкая дрожь.
Слава привел себя в порядок, застегнул молнию на трениках. В полутьме его лицо казалось высеченным из камня — ни тени насмешки, ни привычного глумления. Он посмотрел на сидящего у его ног Мирона долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось странное, мрачное опустошение. Он снова победил. Снова сломал. Но почему-то эта победа не приносила покоя и ему самому.
Слава подошел к тумбочке, взял зажигалку. Покрутил в руках, затем небрежно бросил обратно — прямо на стопку непрочитанных писем.
– Оставляю, – бросил он негромко. – Мне чужого не надо.
Мирон не поднял головы. Он сидел, уткнувшись лицом в колени, спрятав глаза, вздрагивая от накатывающего холода.
Слава постоял еще секунду, словно ждал чего-то — проклятий, криков, мольбы. Но Мирон молчал. Он был выжжен дотла.
– Текст твой в фейсбуке — говно, кстати, – бросил Слава, уже взявшись за дверную ручку. – Слишком много пафоса. Будь проще, Мирон. Тебе это теперь больше идет.
Дверь тихо скрипнула, впуская в квартиру сырой холод подъезда, и с глухим щелчком захлопнулась. Шаги Славы быстро затихли на лестнице.
Мирон остался один.
Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову. Взгляд упал на зеркало в прихожей. В мутном стекле отражался растрепанный, изломанный человек с красными от слез глазами и кровоподтеками на шее, сидящий на грязном полу среди чужих следов.
Император. Философ. Поверженный бог.
Мирон протянул дрожащую руку к тумбочке, нащупал холодный металл зажигалки. Пальцы сжали ее изо всех сил, вдавливая грани в кожу.
Он выжил. Баттл закончился. Публика рукоплескала его благородству.
А впереди была целая жизнь — на коротком, невидимом поводке, конец которого был крепко намотан на чужую, безжалостную руку.