Бум
Тень угасшего пламени
Дворец Хозяев Огня был построен так, чтобы удерживать тепло. Черный вулканический базальт, прогретый глубинными жилами спящей кальдеры, полированные бронзовые зеркала, отражающие свет жаровен, резные решетки, сквозь которые струился горячий воздух от подземных термальных ключей — здесь никогда, даже в самые суровые штормовые зимы, не бывало холодно.
Но сейчас в личных покоях Хозяйки Огня стоял могильный холод.
Этот холод не принесли с собой сквозняки с океана. Он сочился из самого центра покоев, от тяжелого ложа под шелковым балдахином, где неподвижно лежала Изуми.
Она не стонала и не металась в лихорадке. Она просто угасала. Беззвучно, медленно, с тем пугающим, неотвратимым достоинством, с каким остывает покинутый кузнечный горн.
Целители, вызванные из лучших столичных клиник, топтались у входа за полупрозрачной ширмой, боясь подойти ближе. Старый верховный лекарь клана Огня лишь бессильно разводил руками, пряча дрожащие пальцы в широкие рукава: рана под ключицей, затянутая магией Аватара, больше не кровоточила, но ткани вокруг рубца оставались мертвенно-серыми. У магов огня исцеление всегда шло рука об руку с их внутренней стихией. Если маг хотел жить, его внутреннее пламя разгоняло кровь, сжигало яды и заставляло сердце биться.
Но пламя Изуми умерло.
Оно не просто ослабло — оно сжалось в крошечную, едва теплящуюся искру на самом дне ее существа. Женщина, способная одним движением бровей усмирить совет генералов и выжечь белым огнем отряд заговорщиков, теперь не реагировала ни на прикосновения, ни на голоса. Ее янтарные глаза, всегда острые, как закаленные клинки, были устремлены в одну точку на потолке, где золотой лак складывался в узор свернувшегося дракона. Она не спала, не пила и отказывалась от бульона, который ей пытались поднести служанки.
Она просто ждала, когда ее дыхание прекратится само собой.
– Пошли вон, – глухо, с хриплым рычанием бросил Буми в сторону двери.
Старый капитан не отходил от ложа уже больше суток. Его шафрановое одеяние мага воздуха превратилось в грязное, измятое тряпье со следами сажи и засохшей крови. Глаза воспалились от бессонницы, под ними залегли темные круги, щетина на лице казалась седой проволокой. Он сидел прямо на ковре, привалившись плечом к деревянной раме кровати, не выпуская из своих широких, покрытых шрамами ладоней тонкую, бессильную руку Изуми.
– Господин Буми... совет министров требует аудиенции, – робко прошелестел из-за ширмы старший канцлер, не решаясь переступить порог. – В провинциях паника. Весть о гибели генерала Айро уже просочилась в нижний город. Без подписи Ее Величества мы не можем объявить военное положение...
– Я сказал — пошли вон! – рявкнул Буми, и в его голосе внезапно взвился резкий, хлесткий порыв воздуха, от которого тяжелая шелковая ширма взметнулась к потолку, а канцлер кубарем вылетел в коридор, едва не расшибив лоб о каменные плиты.
Двери с грохотом захлопнулись под действием воздушного удара.
В комнате снова воцарилась удушающая, кладбищенская тишина.
Буми тяжело, прерывисто выдохнул, опустив голову на сцепленные руки. Его широкие плечи мелко дрожали. Он сам был ранен — не сталью и не ядом, а страшной, невосполнимой пустотой в груди. Он только что обрел сына. Мальчика с его челюстью, с его повадками, с его чертовой кривой ухмылкой, выросшего в героя, которым гордилась бы любая мать и любой отец. И теперь этого мальчика не было. Остался лишь оплавленный наплечник, с которым Корра умчалась в дымящееся жерло Черного Кратера.
Боль сдавливала горло Буми железной хваткой, но он не имел права сломаться. Потому что рядом с ним медленно умирала единственная женщина, которую он любил всю свою нелепую, разорванную войной жизнь.
– Изуми, – хрипло позвал он, сжимая ее холодные пальцы. – Зуми... ну же. Посмотри на меня.
Никакого движения. Длинные черные ресницы даже не дрогнули. Ее грудь едва заметно вздымалась под тяжелым шелковым одеялом — слишком редко, слишком поверхностно.
– Эй, принцесса... помнишь тот дурацкий катер на Угольном острове? – Буми попытался натянуть на лицо привычную дурашливую ухмылку, но губы его дрожали, превращая улыбку в жалкую гримасу боли. – Тот самый, на котором мы уплыли в ночной залив, а у него заклинило руль? Ты тогда страшно разозлилась. Обещала, что прикажешь скормить меня драконьим угрям, если мы утонем в бальном платье твоей матери. А потом... потом мы застряли на отмели и пили дешевое сливовое вино прямо из горлышка, пока солнце не встало.
Он замолчал, вглядываясь в ее профиль. Бледный, точеный, безупречный. И абсолютно чужой.
– Ты тогда сказала, что ненавидишь этот дворец, – тихо продолжал он, и слеза, сорвавшись с его ресниц, упала на ее запястье. – Сказала, что он похож на золотую печь, в которой заживо сгорает все настоящее. И ты поклялась, что никогда не позволишь этому месту сломать тебя. Ты помнишь это?
Изуми не ответила. Ее рука в его ладони оставалась мягкой и безжизненной, как у восковой куклы.
– Изуми, черт тебя дери! – голос Буми сорвался на злой, отчаянный крик. Он вскочил на ноги, нависая над ней, задыхаясь от бессильной ярости. – Хватит! Хватит притворяться трупом! Сделай вдох! Настоящий вдох, слышишь меня?! Обожги меня, если хочешь! Выпусти огонь, ударь молнией, сломай мне ребра, но не смей... не смей просто выключаться, как гребаный ночник!
Тишина ответила ему лишь сухим потрескиванием одинокой свечи на столике.
Тогда Изуми шевельнула губами.
Это движение было настолько слабым, что Буми показалось, будто ему померещилось. Он замер, затаив дыхание, наклонился к самому ее лицу.
– Зачем?.. – едва слышный шепот, больше похожий на шорох осыпающегося пепла, сорвался с ее пересохших, потрескавшихся губ.
– Что? – выдохнул Буми.
Изуми медленно, словно поворот головы стоил ей титанических усилий, перевела невидящий взгляд на него. В ее золотистых глазах не было слез. Там была бескрайняя, выжженная пустыня.
– Зачем ты... держишь меня, Буми? – прошептала она. Каждое слово давалось ей с трудом, голос звучал бесцветно, механически. – Отпусти. Пожалуйста.
– Ты с ума сошла? – старый капитан затряс головой, слезы ярости брызнули из его глаз. – Я не отпущу тебя! Никогда!
– Там... ничего нет, – так же ровно, страшно, без единой интонации произнесла Хозяйка Огня. – Мой трон... пуст. Мой народ... полон предателей. Мой сын...
Она запнулась. На какую-то долю секунды на ее лице промелькнула тень человеческой муки, но тут же сменилась прежней ледяной пустотой.
– Мой мальчик сгорел. Я отдала этой стране всю свою жизнь. Я отказалась от тебя. Я прятала его, как позорную тайну, заставляла его носить чужое имя, соответствовать мертвым предкам... Я думала, что спасаю мир. А в итоге... я сама отправила его на плаху. Мой долг окончен, Буми. Я больше не хочу быть пламенем. Пламя приносит только пепел.
Она закрыла глаза. Это не было жестом слабости — это было вынесением окончательного приговора самой себе. Хозяйка Огня приняла решение умереть. Не от ран. От осознания абсолютной, чудовищной бессмысленности своего тридцатилетнего служения.
Буми стоял над ней, тяжело дыша.
Внутри него все кипело. Он мог принять смерть в бою. Мог принять пушечное ядро в борт, гибель в шторме, нож мятежника. Но он не мог принять это добровольное, высокомерное угасание.
– Ах, вот как? – процедил он сквозь зубы.
Его голос изменился. В нем пропала просительная мягкость, исчез испуг. Проснулся старый, просоленный штормами морской офицер, который вытаскивал новобранцев из горящих кубриков за шкирку, не слушая их жалобных воплей.
– Твой долг окончен? – Буми наклонился еще ниже, схватил ее за плечи и с силой встряхнул.
Голова Изуми качнулась, ее веки распахнулись от неожиданности, в глазах мелькнуло слабое возмущение — никто в мире не смел прикасаться к правящему монарху с такой грубой, фамильярной яростью.
– Ты думаешь, ты одна потеряла его?! – прорычал Буми прямо ей в лицо, брызжа слюной от клокочущей ярости. – Ты думаешь, твое горе особенное, потому что на тебе надета золотая побрякушка?! Я не знал его тридцать лет! Тридцать проклятых лет я думал, что прожил жизнь пустоцветом, шутом, не оставившим после себя ничего, кроме пары выигранных морских стычек! А вчера... вчера ты бросила мне в лицо, что у меня есть сын! Лучший парень на всем этом гребаном флоте!
Он снова с силой встряхнул ее, заставляя смотреть прямо в свои воспаленные, яростные глаза.
– И я потерял его через сутки! Через один чертов день! Мне даже не дали шанса назвать его сыном вслух перед людьми! Мне не дали выпить с ним кружку кваса, не дали научить его вязать гребаный морской узел! Мое сердце вырвали вместе с ребрами, Изуми! Но я стою здесь! Я дышу!
– Буми... перестань... – слабо прошептала она, пытаясь отвернуться, но его широкие, железные ладони держали ее мертвой хваткой.
– Не перестану! – взревел он. – Ты прячешься! Ты всегда пряталась! Тридцать лет назад ты спряталась за законами своего отца, испугалась сплетен каких-то толстозадых министров! А теперь ты хочешь спрятаться в могилу, потому что тебе слишком больно?! Ты бросаешь нас всех?!
– Замолчи... – в голосе Изуми впервые за сутки прорезалась дрожь. Не безразличие — боль. Живая, острая, невыносимая боль.
– Не замолчу! – Буми сорвал с пояса оплавленный золотой наплечник Айро, который Корра оставила перед отлетом, и с силой швырнул его на постель прямо перед ее лицом. Тяжелый металл с глухим стуком ударился о шелк. – Посмотри на это! Посмотри, чье имя здесь выбито! Айро погиб не для того, чтобы ты сдохла в постели от жалости к себе! Он стоял в том каньоне и держал огонь до последнего вздоха, чтобы спасти своих людей! Он был солдатом! Моим и твоим сыном! А ты ведешь себя как трусливая девка, бросающая знамя посреди боя!
– Заткнись! – внезапно выкрикнула Изуми.
Это был не шепот. Это был яростный, сдавленный крик.
Воздух в покоях взорвался жаром. Тонкая струя пламени вырвалась из ее рта, опалив седые брови Буми, а из кончиков ее дрожащих пальцев брызнули снопы ослепительных золотых искр. Простыни под ней мгновенно занялись огнем.
– Как ты смеешь?! – задыхаясь, кричала она, приподнимаясь на локтях, и слезы — горячие, обжигающие, копившиеся тридцать лет — наконец хлынули из ее глаз, смывая пепельную маску оцепенения. – Как ты смеешь называть меня трусихой?! Я жила ради него! Каждый мой вздох, каждый закон, каждый компромисс с этими ублюдками из совета — все было ради того, чтобы он однажды взошел на трон в мире, где нет войны! У меня ничего не осталось! Ничего! Я пуста, Буми! Я выгорела дотла!
– Врешь! – Буми не отшатнулся от огня. Он сгреб горящие простыни голыми руками, сбивая пламя коротким воздушным хлопком, и прижал плачущую, бьющуюся в истерике правительницу к своей груди.
Она пыталась оттолкнуть его, ее кулаки, охваченные слабым огнем, колотили по его плечам, обжигая кожу сквозь монашескую ткань, но старый капитан лишь крепче сжимал объятия, утыкаясь лицом в ее спутанные черные волосы.
– Врешь, Зуми... – хрипел он, сам захлебываясь слезами. – Ты не пустая. Ты горишь. Ты все еще горишь, дура ты несчастная...
Изуми замерла. Силы внезапно оставили ее. Огонь на ее пальцах погас, сменившись бессильной дрожью. Она уткнулась мокрым лицом в ключицу Буми, туда, где пахло соленым ветром, гарью и старой кожей, и зарыдала — навзрыд, громко, страшно, срывая голос, отдавая миру всю ту нечеловеческую муку, которую она не позволяла себе проявить перед подданными.
Она рыдала как мать. Как женщина, потерявшая своего единственного ребенка.
Буми мерно качал ее на руках, как маленькую девочку, гладя загрубевшей ладонью по спине, позволяя этому горю выжечь из нее оцепенение смерти. Он знал: пока человек кричит от боли — он жив. Боль — это доказательство того, что сердце еще не обратилось в камень.
Они сидели так бесконечно долго среди тлеющих простыней и разбросанных свитков. Жар в комнате постепенно менялся: вместо удушливой кладбищенской духоты в воздухе появилось живое, пульсирующее тепло просыпающегося дракона. Рубец на груди Изуми порозовел, наливаясь силой — внутреннее пламя мага огня, разбуженное яростью и слезами, снова начало циркулировать по меридианам тела, восстанавливая поврежденные сосуды.
Когда ее рыдания наконец стихли, сменившись прерывистыми, тяжелыми вздохами, Изуми не отстранилась. Она осталась лежать на груди Буми, слушая, как гулко и уверенно бьется его сердце.
– Корра улетела туда? – глухо, сорванным голосом спросила она в темноту его плеча.
– Улетела, – тихо ответил Буми. – Сказала, что перевернет весь этот чертов кратер вверх дном. Если парень жив — она вытащит его.
– Там было море жидкого огня, Буми, – прошептала Изуми, и ее пальцы бессознательно коснулись лежащего рядом оплавленного наплечника. – Я знаю разрушительную силу взрывного керосина. Шансов почти нет.
– Мне плевать на шансы, – отрезал Буми. – Я сын Аватара, служил на флоте сорок лет и видел, как люди выживали в ситуациях похуже. Пока Корра не вернется и не скажет мне в лицо, что его нет — я не поверю. И ты не поверишь.
Изуми медленно подняла голову. Ее лицо было опухшим от слез, волосы растрепались, парадный вид монарха был уничтожен без следа. Но в ее янтарных глазах больше не было могильного покоя.
Там снова тлели угли. Горькие, яростные, закаленные невыносимой болью, но живые.
– Клан Хачиро заплатит за это, – произнесла она, и ее голос снова обрел ту страшную, ледяную сталь, от которой дрожали провинции. – Каждый лорд. Каждый офицер, знавший о засаде. Я лично сотру их имена из родовых книг империи. Пепел их домов развеют над безымянными рифами.
Буми криво, устало усмехнулся, смахивая слезу с ее щеки:
– Вот это другое дело. Узнаю мою принцессу. Кровожадная, мстительная и чертовски красивая.
Изуми слабо, едва заметно дернула уголком рта — впервые за бесконечно долгие дни. Она опустила руку на покрывало, оперлась о него и медленно, превозмогая слабость в ногах, села прямо.
– Помоги мне встать, – приказала она.
– Эй, тебе нужно лежать, целители сказали...
– К черту целителей, капитан, – перебила она, глядя прямо перед собой. – За этими дверями стоит совет министров, готовый разорвать страну на куски от страха. На улицах столицы паника. Мой сын пожертвовал собой не ради того, чтобы я пряталась в постели, пока предатели делят его наследие.
Буми посмотрел на нее с безграничным, щемящим уважением. Он поднялся на ноги и протянул ей обе руки.
Изуми ухватилась за его ладони. Ее повело в сторону, рана отозвалась резкой, пульсирующей болью, но она не издала ни звука. Опираясь на широкое плечо старого матроса, Хозяйка Огня выпрямила спину. Черный шелковый халат струился вокруг ее исхудавшего тела, разорванный рубец на груди горел ровным жаром, а подбородок вздернулся с прежней царственной надменностью.
Она сделала глубокий, чистый вдох. Воздух кальдеры наполнил ее легкие, больше не хрипящие от яда.
– Принеси мне парадное платье, Буми, – произнесла Изуми, глядя на тяжелые дубовые двери. – Черное. Траурное. И корону с рубиновым пером.
Она повернула к нему лицо, и на дне ее золотых зрачков Буми увидел отражение того самого несокрушимого, вечного солнца, которое освещало эту землю тысячу лет.
– Мы выходим к совету. Вместе.