Эстелла твоей души

Перепиши эту главу , добавляя еще фрагментов, сделай так, чтобы на уроке Эстелла сидела с Эваном, а Шарлотта с Регулусом, Барти с другим однокурсником. Напиши эту главу так, будто ее писал очень грамотный человек с большим словарным запасом и чувством юмора *** В подземельях всегда было прохладно: каменные стены будто хранили остатки всех неудачных зелий за последние пару столетий. Воздух пах сушёными травами, чем-то сладковатым и подозрительно напоминающим жжёный сахар. Пятикурсники рассаживались, скрипя табуретами. Котлы глухо постукивали о каменные столы. Эстелла устроилась за предпоследней партой у стены и аккуратно поправила рукава мантии. Рядом с ней Шарлотта уже разложила пергамент, перо и три флакончика с заранее нарезанными ингредиентами с таким видом, будто собиралась варить не зелье, а выигрывать войну. — Если сегодня снова будет что-то взрывоопасное, — пробормотала Эстелла, заглядывая в свой котёл, — я официально пересяду к пуффендуйцам. Они хотя бы горят молча. — Они не горят, — хмыкнула Шарлотта. — Они плавятся с достоинством. Позади них с ленивым грохотом опустился на место котёл. — Какая поэзия, — протянул знакомый голос. — Обязательно запишу это в мемуары. — Ты сначала научись писать без клякс, Барти, —лениво протянула Шарлотта, даже не оборачиваясь. Позади сидели Барти Крауч и Эван Розье. Барти откинулся на спинку стула, склонив голову набок, будто всё происходящее было исключительно его личным театром. Эван тем временем спокойно нарезал корень асфоделя: аккуратно, тонко, с пугающей точностью. — Я бы на твоём месте не язвил, Берк , — лениво заметил Эван. — В прошлый раз именно ты перепутала направление помешивания. — Это была творческая интерпретация, — парировала Шарлотта. В этот момент дверь распахнулась, и в класс величественно вплыл профессор Гораций Слизнорт, похожий на довольного моржа в бархатной мантии. — Дорогие мои! — пропел он, раскидывая руки. — Как приятно видеть столь юные, столь талантливые лица… и ни одного взорванного котла. Пока что. По классу прошёл лёгкий смешок. Слизнорт поставил на стол флакон с густой перламутровой жидкостью. — Сегодня мы продолжаем изучать Амортенцию. Разумеется, варить её вы пока не будете — я слишком дорожу собственными бровями, но мы разберём теорию и состав. Барти тихо присвистнул. — Вот это уже интереснее. — Тебе интересен любой способ воздействия на людей, — весело заметила Шарлотта — Влияние — это искусство, — ответил он почти шёпотом. Слизнорт тем временем продолжал: — Кто напомнит классу, чем Амортенция отличается от обычного приворотного зелья? Руки поднялись не сразу, Шарлотта толкнула Эстеллу локтем. — Давай, ты же знаешь. Эстелла подняла руку. — Амортенция не создаёт настоящую любовь. Она вызывает лишь сильное влечение или одержимость, причём у каждого пахнет по-разному :тем, что человеку особенно дорого. Слизнорт просиял. — Превосходно! Пять баллов Слизерину. Именно так, мисс…? — Блэк. — Ах да, конечно, мисс Блэк. Очень тонкое замечание. Позади послышался шёпот. — Пахнет тем, что дорого… — протянул Барти. — Представляешь, если у кого-то это запах библиотечной пыли? — У тебя, скорее, запах запретной секции, — тихо бросила Шарлотта, не оборачиваясь. Эван усмехнулся. — Или горелого пера после ночных экспериментов. Слизнорт хлопнул в ладоши. — А теперь — ингредиенты. Мистер Розье, назовите три основных компонента. Эван поднял взгляд, не торопясь. — Порошок лунного камня, настойка лепестков розы, высушенные шипы ашвиндера. — Прекрасно! Ещё пять баллов. Барти театрально закатил глаза. — Я чувствую себя статистом. — Тогда отвечайте вы, мистер Крауч, — тут же подхватил Слизнорт с довольной улыбкой. — Почему важно добавлять лунный камень именно на стадии слабого кипения? Барти выпрямился, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Потому что при высокой температуре он теряет реактивные свойства и даёт мутный осадок. А при слишком низкой — не растворяется полностью, и зелье становится нестабильным. Слизнорт удовлетворённо кивнул. — Браво. Пять баллов. — О, я снова существую, — тихо прошептал Барти, наклоняясь вперёд. — Какое счастье. Эстелла едва заметно улыбнулась. Затем профессор раздал задание: приготовить уменьшенную учебную версию Зелья умиротворения — «ничего сложного, если у вас есть терпение и хоть капля дисциплины». Котлы загудели. В классе зазвенели ножи, зашуршали пергаменты. — По часовой стрелке или против? — спросила Шарлотта. — По часовой, — ответила Эстелла. — Против это если хочешь, чтобы оно успокаивало исключительно тебя в больничном крыле. Сзади раздался тихий смешок. — Не слушай её, — сказал Барти. — Хаос — лучший учитель. — В таком случае ты его любимый ученик, — заметила Эстелла. Через десять минут в классе начали появляться первые оттенки: у кого-то зелье стало бледно-голубым, у кого-то — мутно-серым. — Цвет должен быть ровным, как летнее небо, — наставлял Слизнорт, проходя между рядами. — И ни в коем случае не пузыриться! У дальнего стола что-то громко хлопнуло. Облако сиреневого дыма поднялось к потолку. — Мистер Финч-Флетчли! — вздохнул Слизнорт, когда у одного из пуффендуйцев взорвалось зелье, — Минус три балла… и откройте окно. Эван склонился над котлом Барти. — Ты слишком резко добавил сироп. — Я люблю драму. — Это зелье умиротворения. — Тем более. Контраст. Регулус с парты напротив обернулся. — Если у вас снова всё взорвётся, я лично напишу на вашем котле «опасно для общества». — Напиши лучше «гениально недооценён», — парировал Барти. Слизнорт остановился у их стола. Он внимательно посмотрел на зелье Эстеллы и Шарлотты — ровный, мягкий голубой оттенок, лёгкий серебристый отблеск. — Ах, посмотрите-ка! Вот это образец аккуратности. Десять баллов Слизерину! Шарлотта торжествующе выдохнула. — Слышал? Десять. — Я бы тоже мог, — лениво сказал Барти. — Но не стал, — закончил за него Эван. Когда прозвенел колокол, подземелье уже пахло мятой и чем-то сладким. Котлы остывали, ученики шумно собирали вещи. — Признайся, — тихо сказала Эстелла Шарлотте, — тебе нравится, когда он с тобой спорит. — Мне нравится выигрывать спор, — ответила Берк. Позади Барти накинул сумку на плечо. — До следующего урока, дамы. Постарайтесь не стать слишком идеальными — это утомляет. — А ты постарайся однажды быть, — отозвалась Эстелла. Эван тихо рассмеялся, и четвёрка вышла из подземелий в гулкие коридоры, где уже пахло обедом и новыми неприятностями. Урок закончился, но ощущение лёгкого соперничества, искры и недосказанных колкостей осталось, как едва заметный серебристый блеск на поверхности идеально сваренного зелья *** Вечером гостиная Гриффиндора напоминала не столько место для учёбы, сколько шумную гостиную большого, слегка безумного семейства. Огонь в камине трещал, искры взлетали вверх, на ковре кто-то играл в взрывающиеся карты, на подоконнике спорили о квиддиче, а у большого стола развернулся целый совет по вопросам мирового господства — или, по крайней мере, господства над другими факультетами. В центре этого хаоса, закинув ноги на подлокотник кресла, сидел Джеймс Поттер сияющий так, будто только что лично спас мир. Рядом развалился Сириус Блэк, его тёмные волосы падают на глаза, улыбка — опасная, как предупреждение. На полу, облокотившись на диван, устроился Питер Петтигрю, хохочущий чуть громче остальных, будто боялся, что его смех останется незамеченным. А в кресле у огня, с книгой на коленях, сидел Римус Люпин. Он делал вид, что читает, но глаза его уже давно не двигались по строкам — он слушал. — Я говорю вам, — заявил Джеймс, взмахивая рукой так, будто дирижировал оркестром, — если мы заколдуем знамёна Слизерина так, чтобы они на рассвете начинали петь гимн Гриффиндора, это будет исторически. — Исторически- это да, — лениво протянул Сириус. — Исторически нас исключат. — Не исключат, — уверенно сказал Джеймс. — Макгонагалл ценит креатив. — Макгонагалл ценит тишину, — сухо заметил Римус, не поднимая глаз от книги. — Римус, — повернулся к нему Джеймс, — твоя проблема в том, что ты слишком реалистичен. — А твоя в том, что ты нет. Смех прокатился по комнате. За столом неподалёку сидели Лили Эванс, Марлин МакКиннон и Мэри МакДональд. Перед ними лежали пергаменты, но обсуждение давно ушло в сторону от домашнего задания. — Если они опять устроят что-то на Хэллоуин, — сказала Мэри, склонившись к подругам, — я лично заколдую их кровати так, чтобы они квакали. — Это даже мило, — усмехнулась Марлин, откидываясь на спинку стула. — Я бы посмотрела на выражение лица Сириуса. Сириус, будто услышав своё имя, повернулся: — Ты всегда можешь посмотреть, МакКиннон! Марлин приподняла бровь. — Я и так смотрю, Блэк. Не обольщайся. Питер прыснул. Джеймс моментально воспользовался моментом и переместился ближе к столу девушек. — Лили, — произнёс он с торжественной серьёзностью, — как ты относишься к идее реформировать межфакультетские отношения? — Если под “реформировать” ты имеешь в виду “довести до истерики половину школы”, то отрицательно, — даже не поднимая головы , ответила Лили. — Но представь, — Джеймс наклонился ближе, — объединяющая акция. Немного безобидной магии. Чуть-чуть драматизма. Я бы сделал это… ради тебя. — Поттер, — Лили наконец посмотрела на него, зелёные глаза сверкнули. — Если ты однажды сделаешь домашнее задание ради меня, это уже будет подвиг. Сириус захохотал. — Лили, не разрушай его иллюзии так жестоко. — Это не иллюзии, — обиженно сказал Джеймс. — Это стратегия. — Стратегия провала, — спокойно вставил Римус. Марлин наблюдала за этим, покусывая кончик пера. Когда Сириус снова взглянул в её сторону, их взгляды пересеклись на секунду дольше, чем нужно. — Ты так и будешь сидеть и строить из себя опасного бунтаря? — спросила она. — Я не строю, — лениво ответил Сириус. — Я такой и есть. — Докажи, — крикнула Марлин, будто беря парня на слабо. — С радостью. — Не здесь, — вмешалась Мэри. — Я не хочу лишиться ещё одного ковра из-за ваших “доказательств”. В другом конце комнаты раздался громкий хлопок — кто-то проиграл в карты. — Вернёмся к делу, — сказал Джеймс, возвращаясь к дивану. — Нам нужно что-то масштабное. Что-то, что запомнят. — Что-то, за что нас не посадят в отработки до Рождества, — уточнил Римус. — Ты зануда, Лунатик. — А ты импульсивный. — А я гениальный. — Это не взаимоисключающие пункты, — тихо заметил Питер, стараясь внести вклад. Сириус прищурился. — А если сделать так, чтобы на завтраке у Слизерина все кубки наполнились… тыквенным соком с привкусом чеснока? — Слишком просто, — сказал Джеймс. — Нужно изящество. Римус вздохнул и наконец закрыл книгу. — Хорошо. Теоретически. Если вы хотите подшутить над факультетом, который ценит репутацию, сделайте так, чтобы их собственные лозунги обернулись против них. Все замолчали. — Продолжай, — заинтересованно сказал Сириус. — Например, — Римус пожал плечами, — заколдовать их галстуки так, чтобы они меняли цвет в зависимости от настроения владельца. Джеймс хлопнул в ладоши. — Лунатик, ты гений! — Я просто знаю, как работает психология, — спокойно ответил Римус. Лили, наблюдавшая за ними, покачала головой. — Вы все невыносимы. — Но обаятельны, — мгновенно вставил Джеймс. — Только один из вас так думает, — ответила она. Марлин тихо рассмеялась. Сириус склонился к ней ближе. — Если они правда провернут что-то грандиозное, ты будешь на их стороне или против? — Я буду смотреть, — ответила она. — И оценивать исполнение. — Значит, нам придётся впечатлить тебя. — Попробуй. Огонь в камине треснул громче, и на мгновение вся компания замолчала, глядя друг на друга — смеющиеся, дерзкие, живые. В их словах было больше, чем просто шутки. Взгляды задерживались дольше обычного. Смех становился личным. — Ладно, — подвёл итог Джеймс. — План такой: завтра разведка. Послезавтра — исполнение. И если всё пройдёт успешно… — Лили пойдёт со мной на свидание? — спокойно закончила она за него. Комната взорвалась смехом и Джеймс драматично прижал руку к сердцу. — Ты лишаешь меня интриги. — Я лишаю тебя иллюзий, Поттер. — Не сдавайся, Сохатый. Когда-нибудь она признает, что ты очарователен, — поддержал Сириус друга, с силой хлопнув его по плечу. Лили фыркнула. — Когда-нибудь, возможно. В другой реальности. — Я готов подождать, — серьёзно сказал Джеймс. И на секунду — всего на секунду — в его голосе не было ни бравады, ни шутки. Римус это заметил. Марлин тоже. А потом Питер снова засмеялся, кто-то уронил подушку, и гостиная вновь наполнилась гулом голосов, планами, смехом и той особенной, почти хрупкой уверенностью юности, что всё впереди — бесконечно и неуязвимо